...Скворцов-Шанявский пришел через час. Торкнувшись к Орысе и не получив ответа, он, поворчав, направился к себе. В отличие от нее, сваленной пьяным сном, профессор никак не мог заснуть. Несколько раз за ночь вставал, принимал лекарства: чай из хмеля и валерианку, как советуют в этом случае врачи, но ничего не помогало. Бессонница доводила до отчаяния, выматывала все нервы. Мысли, одна мрачней другой, сверлили мозг. Больше всего беспокоило то, что Орыся ходила в милицию.
"Дай бог, чтобы пронесло!" - молил судьбу профессор.
Забылся он только к утру и не слышал, как поднялась и ушла из дома Орыся.
А она отправилась к Эрику Бухарцеву, бывшему шоферу Скворцова-Шанявского. Мысль обратиться к нему возникла у Сторожук совершенно спонтанно. А может быть, потому, что с Эриком связывали ее другие отношения, чем с иными приятелями профессора. В определенном смысле Бухарцев был Орысе многим обязан: вот уже сколько раз она давала приют его матери в своем трускавецком доме.
Услышав, что Сторожук нужны деньги, Эрик сказал:
- Не знаю, может, не поверишь, но нету. Позавчера продал золотишко, вчера - тоже. И все улетучилось как дым.
- Что же делать? - растерянно произнесла Орыся.
- Хочешь? - Бухарцев снял с пальца перстень. - Прилично дадут...
- А кому я его сбуду? - заколебалась Орыся.
- Есть один человечек. Надежный. Правда, облапошивает, но не так все же, как Решилин.
- Можешь свести меня с тем человеком? - спросила Орыся, у которой возникла спасительная идея.
- Ради бога! - охотно согласился Бухарцев.
...Когда Валерий Платонович пробудился ото сна, - а это было около полудня, - Орыся выложила перед ним пятьдесят тысяч рублей.
- Откуда?.. Где взяла? - удивленно и радостно спросил профессор.
- Представляешь, я действительно сумки перепутала. Деньги были не в индийской, а в той, под крокодилову кожу.
- Да? - подозрительно посмотрел на нее Валерий Платонович.
- А чего мне врать? - не моргнув глазом, ответила Орыся.
Скворцов-Шанявский побежал отдавать долг.
Леонид Анисимович был из тех людей, которые привыкли властвовать над обстоятельствами. Но в последнее время он почувствовал, что эта власть поколебалась. Положение, как говорится, уходило из-под его контроля. По нескольку раз на день Жоголь звонил в Москву. Вести становились все более тревожными. В гастрономе царила растерянность. Запаниковали даже те, в ком он был раньше абсолютно уверен. А записка сына хоть и несколько успокоила, но, с другой стороны, уколола больно и глубоко.
"Почему Михаил обращается в ней только к матери? - мучительно размышлял Леонид Анисимович. - Выходит, я для него не существую? А может, это сделано намеренно, с явной демонстрацией?"
Мысли о сыне были, пожалуй, даже невыносимей, чем тревога за положение в гастрономе. Бывали мгновения, когда он был готов кинуться в аэропорт и улететь домой.
Ничто не радовало Жоголя в Южноморске. Даже присутствие рядом Виктории. Ее молодость и красота потеряли для него былую притягательность. Иногда он ловил себя на мысли, что она его раздражает. Если что-то и подогревало в Жоголе интерес к ней, так это ревность к Ярцеву. Но и ревность была какая-то вялая, вымороченная. Примитивное проявление чувства собственности: хоть костюм поношенный, но свой, видеть его на плечах другого не хотелось бы.
Сегодня у Жоголя была запланирована встреча с профессором, но тот после встряски, которую получил в результате пропажи денег, валялся в постели с давлением. Деться было некуда, одна дорожка - на пляж.
День выдался просто волшебный. В природе царствовали три цвета золотистый, зеленый и голубой. Море было спокойным и прозрачным. Они пришли с Викторией на свое излюбленное место, недалеко от гостиницы "Интурист". Пляжем пользовались в основном тоже иностранцы. Здесь был буфет, где продавали на валюту пиво в банках, кока-колу, фигурное печенье. Жоголь с Викой пользовались его услугами.
Взяв лежак, Жоголь положил его у самой кромки воды и растянулся под мягким, ласкающим кожу солнцем. Он настроил транзистор на "Маяк" и весь отдался музыке.
Виктория взяла напрокат шезлонг с навесом: в дневные часы она не загорала, а только принимала воздушные ванны. Достав из сумочки журнал мод, она принялась лениво разглядывать иллюстрации.
Вдруг ее словно что-то подтолкнуло. Вика подняла глаза от журнала, огляделась. У нее было такое ощущение, что кто-то рассматривает ее. Но ничего подозрительного не заметила.
Она снова углубилась в чтение, но чувство, что за тобой пристально наблюдают, не покидало.
"Телепатия, что ли? - удивилась она. - Кто же этот экстрасенс?"
Вика посмотрела вокруг внимательнее. Неподалеку, ближе к игрокам в карты, сидел в таком же шезлонге, как и она, спортивного вида мужчина лет сорока пяти, в темных очках. В руках английская газета.
"Неужели этот иностранец?" - подумала она. Но глаз его не было видно за дымчатыми стеклами очков.
Вика достала несколько долларов и пошла к буфету. Взяв бутылку кока-колы и пачку "Честерфильда", она вернулась на место. Мужчины не было. В пустом шезлонге лежала только газета.
