- Я предпочел бы в таком виде, какая вы сейчас, - улыбнулся Валерий Платонович. - Верно, Мансур Ниязович? - повернулся он к Иркабаеву, смиренно стоящему у изголовья кровати.
Тот развел руками, закатил глаза, давая понять, что это было бы верхом блаженства.
Их беседу прервала врач, появившаяся в палате с медсестрой. Она вежливо попросила Иркабаева и Орысю удалиться, так как больной нуждался в покое. Те попрощались и вышли, пообещав навестить Валерия Платоновича завтра же.
Скворцов-Шанявский облачился в больничную одежду. Заполняя карту, врач поинтересовалась, случались ли у него подобные обмороки раньше.
- Не припомню, - ответил профессор. - Возраст, дорогой доктор! Нервы уже не те. Поверьте, я не из трусливых. Но ведь зверь!.. Не знаешь, что у него на уме. Знали бы вы меня в молодости! Шел на вражескую пулю и не думал о смерти! Сам черт не брат!
- Воевали, значит? - уточнила доктор.
- И где! В частях особого назначения! В тылу у немцев подрывал поезда, склады с боеприпасами и горючим. Не раз случалось отбиваться чуть ли не голыми руками от вооруженных до зубов фрицев! - профессор грустно улыбнулся. - Конечно, глядя теперь на меня, в это трудно поверить. Но, как говорится, из песни слов не выкинешь, - было, доктор, было!
- Почему же трудно? - пожала плечами врач. - Тело у вас сбитое, крепкое, как у атлета.
- Эх, кабы еще не этот чертов желчный пузырь! - произнес в сердцах Скворцов-Шанявский.
- Не волнуйтесь, вылечат, - с улыбкой обнадежила его доктор.
Закончив оформление больничной карты, она порекомендовала профессору заснуть - это для него сейчас было наилучшим лекарством.
На следующий день первым посетил Скворцова-Шанявского Иркабаев. Он заявился с сумкой, из которой по палате разнесся аромат знойного узбекского лета. Расспросив Валерия Платоновича о здоровье, Мансур Ниязович торжественно вынул гостинец - оплетенную каким-то засохшим растением дыню и тяжелую гроздь винограда.
- Откуда такое чудо? - всплеснул руками профессор.
- Из дома земляк привез.
- Но ведь еще только конец весны? - удивился Скворцов-Шанявский.
- У нас умеют сохранять, - пояснил Иркабаев. - С осени и почти до нового урожая держится. Даже слаще становится... Кушайте, дорогой Валерий Платонович, силы дает, скорей поправитесь.
И вот, когда он был уверен, что Орыся не придет, в дверь постучали.
- Да-да! - откликнулся профессор.
Сердце его забилось от счастья - в палату входила она! В накинутом на плечи белом халате, в модных брючках до щиколоток, блузке с бантом и пиджаке с широкими прямыми плечами.
Однако радость Скворцова-Шанявского несколько померкла, когда вслед за Орысей, робко протиснувшись в дверь, вошел патлатый фотограф. В руках у Сегеди была объемистая сумка.
- Извините, Валерий Платонович, - после взаимных приветствий сказала Орыся, - никак раньше не могли. Ни минуты свободной! Как назло, клиент за клиентом! Даже очередь...
- Радоваться надо, - улыбнулся профессор. - Небось выполнили план.
- Перевыполнили! - ответил мастер художественной фотографии, ища, куда бы выложить содержимое сумки.
Орысю это тоже, видимо, интересовало.
- Еда, наверное, здесь неважная, вот мы и... - начала было она, но Скворцов-Шанявский замахал руками:
- Ради бога, ничего не надо!
- Так не положено, - солидно произнес Сегеди и стал выкладывать на тумбочку свертки.
Тут был и сервилат, и балык, и черная икра.
- Братцы, милые! - взмолился профессор. - Я вам честно говорю: нельзя мне все это! Диета!
Фотограф хмыкнул, почесал затылок.
- А свежие огурчики и помидорчики? - спросил он. - Апельсины?
- Ну, это еще куда ни шло, - вздохнул профессор.
Положив цитрусовые и овощи в тумбочку, Сегеди напоследок вынул бутылку дорогого марочного коньяка.
- Ни-ни! - решительно возразил Скворцов-Шанявский. - Смерть для меня!
Фотограф нехотя засунул бутылку обратно в сумку.
Орыся села на стул, Сегеди - на вторую койку. Начались расспросы о здоровье. Поинтересовалась Орыся и тем, кто еще лежит в палате с профессором.
- Эта койка пустует, - ответил Валерий Платонович. - Так что я тут один.
Профессор, разумеется, не пояснил, что к нему не будут никого подселять по его же просьбе. За соответствующую "благодарность" старшей медсестре. Главное, Скворцов-Шанявский хотел дать понять Орысе, что в случае чего - им мешать не будут. Но, похоже, на этот намек она не обратила внимания и спросила:
- Вы случаем не знаете, как там Лена Ярцева? Ну, в Средневолжске?.. До сих пор вспоминаю тот Новый год. Такая хорошая женщина! Простая и добрая. А уж готовит! Жаль, что так и не пришлось познакомиться с ее мужем. Как его звать? Глеб, кажется?
- Да, Глеб, - грустно кивнул профессор. - Вы не можете себе представить, какая трагедия произошла в ту ночь!
- Да что вы! - охнула Орыся.
И Скворцов-Шанявский рассказал о том, что слышал от Глеба и Лены Ярцевых - о нелепой гибели отца, утонувшего в озере.
- Ужас какой! На глазах у сына! - искренне переживала Орыся. - Как он только выдержал? Я бы сошла с ума, ей-богу!
