– Вот как, – сказала ему Делоре со смертельной обидой в голосе. В этот раз ее уже не обеспокоило, что она разговаривает с цветком; она может начать разговаривать с подоконником, ее и это не насторожит.
Она взяла горшок с цветком и, удерживая его в вытянутых руках, вышла в коридор, отворив дверь ногой. Возле входной двери ей все же пришлось поставить цветок на пол, чтобы повернуть ключ в замке. «Так бы и пнула тебя», – подумала она, поднимая цветок.
Выйдя из дома, Делоре прошла в сад. Вид у нее был угрюмый, но вполне себе торжественный. Она сама весьма смутно представляла, что собирается делать. Минут пять она слонялась, выглядывая подходящее место. Вон тот клочок земли возле куста шиповника кажется подходящим. Лицо Милли мелькнуло за окном и скрылось.
– Где этот проклятый мамин ящик? – спросила Делоре вслух, только затем заметив его возле стены. В него мать складывала разные садовые принадлежности. Обычно к этому времени ящик уже убирали на чердак, но мать умерла, а Делоре не позаботилась об этом. – Иди и оденься, – не оборачиваясь, приказала она дочери, ощутив сверлящий спину взгляд. – А то простудишься.
– Ты тоже не оделась, – возразила Милли.
– Взрослые не простужаются, – Делоре достала из ящика маленькую красную лопатку.
– Неправда.
– С чего это ты так осмелела, чтобы обвинять меня во лжи?
– С того, что ты стала странная, мама.
– Вот уж нет, – вяло возразила Делоре и посмотрела на цветок. Вместе или без? Хотя зачем ей горшок без цветка? Так что вместе.
Она вонзила лопатку в стылую землю и начала рыть маленькую ямку. Казалось, увядший, пожелтевший цветок с нетерпением ждет момента, когда черная земля скроет его от света этого усталого мира. Делоре была ужасно зла на него. Земля так и летела. Вскоре яма стала достаточно глубокой, и Делоре поставила на дно горшок с цветком.
– Ну прощай, – сказала она – просто чтобы заполнить неприятную паузу. Молчание наблюдающей это нелепое действо Милли нервировало ее много больше, чем если бы дочь засыпала ее вопросами.
Когда бледные листья исчезли под слоем земли, Делоре стало легче. Нужно ли бросать на могилу цветка цветы? Впрочем, он в любом случае не заслужил почестей. Гнусный суицидальный цветок, никакой силы воли, всю его жизнь только и мечтал сдохнуть!
– Закопан? – осведомилась Милли.
– Закопан, – устало подтвердила Делоре.
– А зачем? – Милли посмотрела на нее.
Делоре провела по лицу, убирая упавшие на лицо волосы, и на ее щеках остались темные полосы грязи.
– Твоя мамочка жить не может без похорон.
– То есть он умер?
– Да.
– У него есть душа?
Делоре задумалась.
– Сомневаюсь. Если и была, то она высохла и умерла вместе с ним.
– Когда я была у бабушки, она сказала, что иногда души мертвых возвращаются и тревожат совесть живых, – сообщила Милли. Было заметно, что она очень гордится тем, что смогла запомнить такую длинную и сложную фразу.
– У мертвых нет душ! А у меня нет совести! – вскрикнула Делоре, и Милли так и побелела. Крик Делоре она слышала редко, все больше холодный, требовательный тон.
Делоре стало стыдно.
– Пойдем, – сказала она мягко. Не извинение, конечно, но намек, что хотелось бы извиниться.
У крыльца Делоре глянула на почтовый ящик и почувствовала (именно почувствовала, но на фоне прочих сегодняшних событий это было не так уж и странно), что там ее ждет письмо. Даже два. Или полтора, если учесть, что одно из них и не письмо вовсе, а просто сложенный вчетверо лист бумаги без конверта. Делоре развернула его и фыркнула.
«УБЕЙ СЕБЯ!»
– Что там? – спросила Милли.
– Ничего. Кто-то хулиганит – подложил пустой лист, – Делоре скомкала листок и сунула в карман джинсов.
«Смешно; как приносить одну и ту же газету в третий раз, – подумала она, сардонически улыбаясь. – Аргументируйте, придурки. Может, вам и удастся меня убедить. Но сомневаюсь».
Письмо в маленьком синем конверте было от торикинца. Делоре секунду вглядывалась в его имя, накарябанное печатными буквами на конверте, после чего с широкой улыбкой разорвала конверт в клочья. Очень интересно, что он хотел ей сообщить? Как жалко – такие крошечные обрывки, не прочесть. Клочки разлетелись, как сорванные ветром лепестки.
– Папа говорил, что нельзя мусорить, – сказала Милли.
– Папа вообще много чего говорил. Но это не означало, что ему стоит верить, – возразила Делоре и задрожала, внезапно ощутив пронизывающий холод. – Идем в дом.
В голове ворочалась боль. Одно утешало: этот день завершится в любом случае, не требуя для этого каких-либо действий от нее.
Последующие часы походили на блуждание в тумане. Боль усилилась, отчего Делоре чувствовала себя совершенно отупевшей, вымотанной, будто не спала двое суток. В горьком вкусе обезболивающего было что-то отрезвляющее, и Делоре медленно перекатывала таблетки языком, не запивая их водой. Но таблетки не действовали ни на головную боль, ни тем более на ту, что ледяным комом застыла в груди.
