— Такой нежный и такой грубый, — ехидно отметила она много позже, когда мы уже вымылись в ручье и я успел высушиться и натянуть свои одежды. — Но мне понравилось.
Я не собирался обсуждать произошедшее. Это случилось, и я не исключал возможности, что оно повторится, но в этом была лишь физиология, от которой никуда не деться.
А еще я отчаянно гнал от себя мысль, что Оми как женщина была куда интереснее моей жены Анны. В любом случае в тот вечер я долго еще записывал в журнал детали исследований, в том числе те, которые сам считал малозначащими и раньше не собирался вносить в дневник.
Еще через два дня Джоан застала нас с Оми. Она отнеслась к этому так легко, что я даже почувствовал себя несколько оскорбленным. На следующий день я обнаружил, что моя дочь впервые не надела платье, а ходит в рубашке от пижамы и панталонах.
— Оми вообще без ничего гуляет! — заявила она мне. — И она говорит, что так выражает уважение этому месту! И ты ей ничего не говоришь!
— Она мне не дочь, — ответил я.
— А кто? Кто она тебе?
Это был сложный вопрос. Мы были любовниками и жили практически как семья. Представляю, как бы отреагировал на это лейтенант королевского флота сэр Гарри Митчелл! А если бы о чем-то подобном узнали в Академии, я наверняка мгновенно бы лишился членства в ней и стал парией в научном мире.
Джоан в итоге согласилась надеть платье — но я видел, что тот миг, когда и я и она станем куда более небрежными в одежде, столь неуместной здесь, уже близок.
Каждый мой опыт, работа с ртутью, магнитами, химические и алхимические занятия — все это не только не приближало меня к разгадке, но и наоборот, подталкивало к новым и новым исследованиям, откладывая миг полной победы куда-то далеко за горизонт.
За одну неделю я выяснил о геомагнитных линиях и узлах больше, чем за год в собственной лаборатории. Уже сейчас я мог представить десяток промежуточных открытий, способных повлиять на химию, металлургию, мореплавание. Из кусков дерева я вырезал некоторое количество рычагов и шестеренок, приспособил к ним два колеса и футляр для серно-ртутного пара и на выходе получил не очень красивый, но вполне функциональный механизм, способный довольно долго кататься кругами вокруг расщелины. У меня было ощущение, что местный воздух делает меня умнее. Оми отчасти подтвердила догадку:
— Это место, в котором мир живых подходит вплотную к миру духов. Умелый марабута способен перенимать знания и опыт давно умерших магов.
До недавнего времени я не особо верил в модную нынче теорию ноосферы — то есть про некое окружающее нас пространство, в котором сохраняется вся придуманная когда-либо информация. Теперь же я понимал, что «мир духов» Оми — это и есть та самая «ноосфера», нащупать которую, сидя в Лондоне, почти невозможно, разве что почувствовать самое ее существование. Зато здесь она имела овеществленный вид — расщелину.
Я даже не заметил, как в определенный момент перестал воспринимать Оми некой голой туземкой, видя в ней вместо этого своего коллегу, неортодоксального ученого. Она много рассказывала, я, по мере сил и знаний, переводил ее откровения на язык науки, и в итоге они не входили в противоречие с тем, во что верили и что знали мои товарищи по Академии.
В начале третьей недели я перестал повязывать шейный платок и позволил Оми обрить мои волосы — мыть их в местном душном климате приходилось часто, а эффект от этого оказался неожиданно кратковременным. Джоан теперь купалась в ручье обнаженной, а ходила в рубашке и панталонах. Мои запасы еды — галет и солонины — подходили к концу, и мы постепенно перешли на растительную пищу, которую приносила Оби. Ее сбор не доставлял нашей хозяйке никакого неудобства. Она уверила меня, что эти места могли бы прокормить большую деревню, а нас троих здешняя природа даже и не замечает.
— Мы ведь правда останемся здесь навсегда? — спросила меня однажды дочь. К тому моменту прошло уже больше месяца с нашего приезда, и дни теперь проскальзывали совсем незаметно.
— Нет, конечно! — ответил я. Хотя внутренней уверенности уже не было. Расщелина открывала мне все больше и больше. Дневник наблюдений заканчивался — к счастью, в моем багаже на всякий случай было еще три таких толстых тетради, а также два блокнота поменьше в высоту — но при этом и потолще.
Однажды утром я не обнаружил Оби. Она вернулась под вечер, вся в мелких порезах и жутко уставшая.
— Чужой марабута, — пояснила она. — Это место — как приз, награда. Но сюда нельзя прийти, не победив прошлого владельца.
— И ты тоже кого-то… Побеждала?
— Конечно, — Оби пожала плечами. — Но это было так давно, что я уже и не помню.
Я еще раз посмотрел на нее. Она выглядела лет на двадцать с небольшим. Может быть — двадцать пять. Я заподозрил некую игру-мистификацию, но ввязываться в нее и уточнять не стал.
Следующие два дня Оби спала, просыпаясь лишь изредка — для того, чтобы попить или сходить в туалет. На третий день она вышла из дома и растянулась на большом камне, подставив тело солнцу.
— Приходи после полудня, — попросила она.
