Ей вспомнились снасти в руках и ветер, гонящий буер по красным пескам. Алый рассвет, сиреневый закат, билтонг на зубах и сладкие дыни цамма у костра. Шорох медоеда в кустах дерезы.
— Так и быть, милая.
— А справимся? Цагн силен…
— Ты да я — собором и черта поборем.
Перевалить через отрог можно было еще до вечера, но Егоров, посоветовавшись с урядником, решил заночевать на этой стороне. Казаки привычно быстро разбили лагерь, после чего молодые отправились за дровами, а старшие занялись приготовлением ужина. Оба эвенка, Делунчи и Тыкулча, устроились чуть в отдалении, как обычно во все десять дней путешествия.
— И почему остановились? — поинтересовался Никита Примаков у Дробина, когда они ставили палатку. — То шли как можно быстрее, а теперь… Уже не спешим никуда?
Тот молча пожал плечами.
— Нет, правда, — Никита дернул веревку, палатка, уже почти поставленная, завалилась на бок. — Черт! Никак не могу привыкнуть к этому безобразию…
— Это вы о своих талантах путешественника? — осведомился Дробин, невозмутимо поднимая палатку. — Умению обустроить жилье?
— Не язвите, — отмахнулся Примаков. — Человеку должно не шляться по горам и болотам, а жить в нормальных человеческих условиях…
— …независимо от социального происхождения и имущественного ценза, — подхватил Дробин. — Никита, я вполне понимаю ваше революционное настроение, но не кажется ли вам, что вы ведете свою пропаганду, как бы это помягче выразиться, несколько не в том месте и не перед той аудиторией?
Примаков хотел заявить о праве и свободе голоса, но вовремя вспомнил, что Сергей Петрович хоть и старше его всего на пять лет, но срок высылки на поселение у него раза в два больше, чем у самого Никиты. И выслан он не за участие в студенческих беспорядках, а за принадлежность к революционной организации. И даже, кажется, чуть ли не за подготовку террористического акта против царского чиновника.
Сам Дробин об этом не говорил — он вообще не отличался особой разговорчивостью, — а спросить прямо Никита все не решался. Так, без вопросов — ответов они были вроде как на равных, а начнешь расспрашивать, и вдруг окажется, что отношение к революции у Дробина куда как серьезнее, чем у Примакова? Тут придется… Что именно придется в этом случае, Никита старательно не думал. Свое положение ссыльнопоселенца бывший студент Харьковского Императорского Университета, отчисленный с первого курса медицинского факультета, предпочитал оценивать как своеобразное отличие, доказательство своей избранности и почти как награду.
— Нет, мне все же интересно, — сказал молодой человек, когда палатку они все-таки поставили. — До захода солнца еще как минимум два часа, а мы уже…
— Спросите у Егорова, — посоветовал Дробин. — Или сейчас сходите, или когда сядем ужинать. Антон Елисеевич вам ответит, я полагаю.
— Как же! — Никита забросил вещевой мешок в палатку. — Ненавижу всяческие тайны! Я даже у Яшки Алехина спросил, когда ему вывих вправлял: зачем мы вообще идем в эти дебри? Так, представьте себе, вообще никто из казаков не знает. Приказали сопроводить господина из столицы, вот и сопровождают…
Потянуло дымом — казаки разожгли костер, кто-то уже принес воды в котле, вырубили рогатины и водрузили котел над огнем.
— Смотрите, смотрите! — Примаков указал в сторону палатки Егорова. — А ведь Антон Елисеевич, вроде, не желает отдыхать.
И вправду, было похоже, что Егоров намерен идти дальше. Он стоял возле палатки с неизменным посохом в руке, полевая сумка и маузер в деревянной кобуре были при нем, на груди кожаный чехол бинокля, на голове — шляпа с накомарником. Егоров что-то говорил казачьему уряднику, а тот уважительно кивал, раз или два что-то переспросил, потом повернулся к казакам и позвал двух молодых — Игнатова и Алехина.
— Уходит куда-то Антон Елисеевич, — пробормотал Никита. — Куда? Зачем? Кстати, как полагаете, кто он? Ну, по профессии…
— Антон Елисеевич Егоров, тридцати двух лет, холост, если судить по отсутствию обручального кольца, — с флегматичным видом сообщил Дробин. — И совершенно в своем праве идти куда угодно и с кем угодно. А я, пожалуй, поинтересуюсь у казачков, где они воду набрали. Очень хочется смыть пот и пыль. И вам, кстати, рекомендую. Вчера и третьего дня вы, как я смог заметить, пренебрегли водными процедурами…
— Я сам способен решать…
— Да, но спите-то вы со мной в одной палатке, — резонно заметил Егоров. — Посему…
— Вы зануда, — насупился Примаков. — И вы — безжалостный человек. Я смотрел на термометр Егорова, на нем в полдень было пятнадцать градусов Цельсия, — глядя, как Егоров с казаками двинулись вверх по склону, он предложил: — А не пойти ли нам к костру? Заодно и комаров попытаемся отогнать…
Комаров, к счастью, было немного, но надоедали они немилосердно.
— Разрешите присесть к костру? — спросил Дробин казаков.
— Отчего же нет? — кашеваривший Перебендя указал большой деревянной ложкой на бревно, лежавшее недалеко от костра. — Вот и диван приготовлен. Милости просю! Не устали сегодня?
