Явилась почтенная бурская тетушка, крепкая в вере и морали, способная поднять за ось груженый фургон и кулаком остановить взбесившуюся лошадь. Услышав про Кхейс, она слегка нахмурилась, но, с нескольких слов поняв историю Фии, бережно обняла девушку за плечо:
— Идем, милочка. Ты много пережила. У меня найдется все, чтобы одеть тебя прилично. Менеер офицер, будьте уверены — я позабочусь о ней.
— Спасибо вам, спасибо, менеер Николас, — только и проговорила Фия, пока тетка тянула ее за собой. — Я никогда вас не забуду.
Приняв ванну, побрившись, переодевшись и отобедав, Николай справился о девушке, но с огромным удивлением услышал:
— Барышня с первым же поездом уехала в Кимберли. Мы собрали для бедняжки кое-какой гардероб и немного денег. Бог велит заботиться о несчастных. Она просила постирать вашу рубашку и вернуть. И еще просила не упоминать, что у вас был попутчик. Репутация барышни — это святое.
Едва он вознамерился отправиться вдогонку, как со следующим поездом прибыли соратники из корпуса, репортеры, фотографы и, как пишут фельетонисты, «все заверте…» Что вы хотите — первый в мире человек, проехавший Калахари на колесной яхте! Слава, шумиха, газетное прозванье «Бог пустыни», брызги шампанского и море капского вина. Все девушки от Блумфонтейна до Претории млели, видя портрет Николая Мельникова, а на балах он отбоя не знал от прелестниц.
Но на уме была одна — смуглая, в юбке-кароссе и его белой рубахе, с «маузером» в тонких и сильных руках.
Четыре месяца спустя, в разгар палящей, изнурительной зимы, балы сошли на нет, а служба вернулась в свое русло. К Мельникову примчался бой-вестовой и, сверкая белой улыбкой на черном лице, откозырял, рапортуя на плохом русском:
— Ваш благородия, к вам гости, много, три человек!
Пришлось выйти к воротам военного лагеря. Там ожидал его празднично одетый фермер-бородач с широкополой шляпой в руках. А рядом, похоже, женушка и дочка, обе в строгих темных платьях до земли и старомодных капорах, принятых у бурских женщин из глубинки.
— Менеер лейтенант, я Хендрик ле Флер из Кхейса. Мы с супругой вам премного благодарны за возвращение дочери…
Больше поручик ничего не слышал, хотя трудяга Хендрик говорил что-то про стадо овец, которое записано на Мельникова — «И приплод тоже!» Он смотрел только на лицо девицы, полускрытое капором, — глаза опущены долу, губы скромно поджаты, пальцы переплетены.
— Теперь и ты скажи слово, Фия!
— Батюшка, могу я переговорить с менеером лейтенантом наедине, в сторонке?
— Конечно, милая.
Отошли. Николай заметил, что пальцы она сплела, чтобы не дрожали. Но с губами не справлялась, и глаза слишком блестели, поэтому она их прятала, отворачивала лицо.
— Мне следовало объясниться с вами раньше… Я вас обманула. Я не белая, я гриква, «цветная», мои предки были готтентоты. Простите меня. Между нами не может быть ничего общего. Прощайте!
— О чем вы, юффру? — Николай удержал ее. — Какие пустяки… Мы вместе прошли пустыню, бились с Цагном…
— Тсс! — Она чуть приблизилась, их ладони соединились.
— …и после всего вы мне внушаете основы вашего расизма. Оставьте и не повторяйте впредь. Мы судим о людях лишь по их достоинству. Я искал вас, но служба… Поймите, я же человек армейский…
— Да, да.
— …искал, чтобы сказать нечто важное.
К чете ле Флер они вернулись рука об руку. Фия сияла и не чуяла под собой земли.
— Менеер лейтенант сделал мне предложение. Я приму греческую веру и поеду в Россию, представиться его родителям. Матушка, что с вами? Матушка!.. Воды!
Разумеется, возник скандал. Не первый и не последний скандал такого рода в славной боевой истории Е. И. В. отдельного Африканского корпуса. Речь шла не о родословной юффру ле Флер — дело касалось церковных догм. По этой части буры и гриква чрезвычайно щепетильны. Но слезы, увещевания и угрозы проклясть непокорную дочь были напрасны — трудно уломать девицу, которая сражалась с допотопным исполином.
Став Софией Мельниковой, она решила взять с новобрачного особую клятву. Выбрала тот момент, когда их счастье было шире небес над Калахари.
— Ради тебя я оставляю и родных, и кальвинистов. Отныне мы муж и жена — одно целое. Я всегда буду с тобой, хоть в снегах, хоть в песках. Ты мне ближе всех. Поклянись жизнью и спасением души, что никогда не покинешь меня, что мы всегда и везде будем вместе.
— Клянусь!
Тут Николас, обычно прямой и решительный, как-то замялся:
— Я хотел сделать еще один рейд…
— Как? — ахнула она и вмиг догадалась — куда. — Опять в город?.. Ты… уже тогда знал, что поедешь вновь?
— Надо убедиться, все ли спокойно. Изучить механизмы, камни — это важно. Наконец, сам Цагн — не животное. Значит, поймет и разумную речь. Есть смысл попытаться…
В испуге Фия прижалась к нему, боясь потерять своего единственного:
— Мстить будет!
— Остережется. Уже знает нашу силу, а мы — его слабости.
— Одного не отпущу. Едем вдвоем? В краалях тсвана тебя зовут великим воином. Любой вождь будет горд принять нас.
