Каждому разумному человеку известно, что колдовство — обман. Ловкость рук, мошенство, ложь. Выдумки и сказки. Нет, какие-то слухи доходили и до Никиты. Три года назад говорили, что полиция и жандармы ищут членов какой-то тайной секты, чуть ли не поклонников сатаны. Перетряхивали цыганские таборы, проводили обыски у гадалок, допрашивали членов спиритических обществ. Сколько насмешек обрушилось на жандармов и полицейских с газетных страниц и эстрадных площадок! На карикатурах толстые усатые городовые гонялись за Бабой-Ягой, сражались со Змеем-Горынычем, рубили шашками Кащея Бессмертного…
А теперь вот казаки как о чем-то простом и обыденном говорят, мол, да, ловили колдунов.
— Но ведьм-то хоть не сжигали? — неуверенно усмехнулся Никита.
— Так и колдунов не сжигали, — пожал плечами Головатый. — Приходили в деревню к тунгусам. Брали шамана, везли в город. И шамана брали, и семью его — тоже брали. Бурятов, опять же. Хотя некоторых и убили, не без того. Помнишь, Перебендя? Ну того, что у Перекинутой Горы?
— Забудешь тут. Мне потом почти год снилось, будто это не Савелий в ловушку попал, а я… — Перебендя перекрестился и сплюнул через левое плечо. — Я его крик век помнить буду. Когда с живого человека кожа слазит, да кровь как пот… Сколько тогда погибло? Пятеро?
— Это если только из наших, — Головатый подкинул дрова в костер. — И то еще бог миловал, а возле Якутска… Три сотни казаков… с пушками и этими, как их… пулеметами. Никто, говорят, не ушел.
Про Якутск Никита тоже слышал. Газеты ничего не писали, но ходили слухи о восстании коренных жителей Сибири, о небывалых зверствах царских войск. А вот про колдунов и магию ничего слышно не было. Да и попробовал бы кто-то об этом заговорить! Двадцатый век на дворе, пар, электричество, воздушные корабли и бомбы из обогащенной термогеном нефти — прогресс, а вы, батенька, про каких-то нелепых колдунов.
— А можно подробнее рассказать? — Никита обвел взглядом казаков. — Почему вы решили, что это были колдуны? Вам так сказали? А на самом деле…
— И на самом деле, — отрезал Головатый. — И камни горящие были, и мор, и мертвецы живые — все было. Кто сдался — тех просто уводили, а если деревня или поселок упрямились, не отдавали, тогда… Тогда вся деревня и отвечала.
— А как же вы — против колдовства?
— Да колдуны не такие, чтоб очень сильные… И колдовство, оно все-таки не быстрое… Пока приготовит травы нужные, или заклинание, или обряд какой… Выпустит его в нас, значит, и новое начинает наговаривать… вот тут нужно и не мешкать — вперед! А опоздаешь… Савелий вот не успел. Мы пока пробились, пока деревенских разбросали… Я поначалу старался баб особо не бить… баб, девок, детей, опять же… А потом…
— А потом во вкус вошли? — резко спросил Никита. — Понравилось?
— А ты бы не вошел, касатик? — почти ласковым тоном поинтересовался Перебендя. — Ты бы не стал стрелять в баб, когда они вилы в брюхо твоему земляку всадили? Дитенок лет десять… с ножом… Как его остановишь? Добрым словом и лаской?
— Значит, и детей убивали?
— Никита, пойдемте к палатке, — сказал Дробин.
— Нет, я хочу знать…
— Никита, встаньте и идите за мной, — Дробин схватил Примакова за воротник куртки и рывком поставил на ноги. — Если вы сейчас не замолчите, я вас ударю.
— Ах этот ваш бокс… Но как же так, Сергей Петрович? Вы же против царизма боролись, вроде даже бомбы…
Удар под вздох — Никита захрипел и согнулся вдвое. Еще удар — отлетел к палатке, хотел встать, но снова упал. Застонал, прижимая руки к животу. Дробин схватил его за одежду и потащил к палатке, прочь от костра.
— Мерзавец, мерзавец… мерзавец-мерзавец-мерзавец-мерзавец… — шептал Никита, пытаясь восстановить дыхание. — Подонок…
Дробин положил Примакова на землю, сел возле него, перехватил правую руку Никиты, которой тот вознамерился нанести удар, сжал.
— Успокойтесь, Никита!
— Да я… Я больше ни минуты не желаю находиться здесь! Ни минуты! Я уйду отсюда. Я доберусь до цивилизации, я все узнаю… все сообщу людям… человечеству! — Никита силился встать или хотя бы сесть, но не мог.
— Что вы сообщите? — устало вздохнул Дробин.
— Об убийствах. Чтобы прикрыть свои преступления, были придуманы эти… эти сказки… И казачки поверили… Ладно — казачки, но вы-то? Что вас заставляет их защищать? Хотите примерным поведением срок ссылки себе скостить?..
— Вы много болтаете, — сказал Дробин тихо. — А мой жизненный опыт подсказывает, что много болтают те, кто хочет вызвать собеседника на откровенность. Или спровоцировать его на какие-нибудь необдуманные действия или слова…
— Вы… — задохнулся снова Никита, только на этот раз не от боли, а от ярости. — Вы намекаете, что я… что я — провокатор?!
Последнее слово он произнес с трудом, словно эта мерзость цеплялась колючками за язык и губы.
— Я — провокатор?
