Никанор пошатнулся и едва не упал: до богинки ему осталось четыре шага, бабы смыкались у него за спиной плотной молчаливой толпой. Еще шаг, еще… Облуда чуть наклонилась и с благоговением приняла долгожданное подношение, по сгорбленной фигуре пробежала сладострастная дрожь. Она воздела камень над головой и издала довольное горловое ворчание, будто забыв обо всем. Давай, Никанорушка, давай, только не подведи…
И Никанор не подвел, вытащив из-под рясы гримайру и с размаху впечатав нечестивый амулет облуде между грудей.
– Изыди во имя Господа нашего Иисуса Христа! Сгинь, провались!
Облуда оторвала взгляд от заветного камня и недоуменно посмотрела на суетящегося попа. Никанор вновь ударил, вкладывая всю веру, силу и злость. Но то ли веры не хватило, то ли злости, а может быть, сил. А может, Рух наврал, и гримайра осталась бесполезным против нечистой твари дерьмом. Прости, Никанор, так было нужно. Облуда не завыла от боли, не принялась корчиться и не рассыпалась в прах. Свободная лапа сомкнулась у Никанора на левом плече, и чудовище оторвало священника от земли. Никанор покраснел, глаза вылезли из орбит, он вновь ударил гримайрой – он все еще верил в проклятое чудо. Но чуда не было. Облуда притянула Никанора вплотную и вцепилась клыками в шею. Хрустнуло, Никанор захрипел и обмяк, кровь ручьем хлестнула из перегрызенных жил. И вот тут тварищу наконец пробрало. Авантюрный план раскрылся во всей своей гениальнейшей простоте. Рух едва не запрыгал от радости. Сработало, сработало! Облуда выла и дергалась, словно хлебнув раскаленной смолы. Она выронила мертвого Никанора и схватилась лапами за горло, козлиная морда, шея и грудь плавились и шкворчали, пузырилась кожа, облезала шкура, жутко алела обожженная плоть. А ведь все висело на волоске. Не реши богинка попробовать Никанора на вкус, все бы пропало. Кровь священника, как концентрированная святая вода, десятилетия, проведенные в постах, молитвах и службах, делают свое дело. И хоть Никанор под конец взялся немножко чудить – это, возможно, лишь слегка ослабило святость. В любом случае, облуде хватило сполна. От такой оплеухи все драное колдовство выветрилось из рогатой башки. Счет пошел на мгновения.
– Стрелять надо, где серебро? – заторопился Бучила. – Без защиты тварюга осталась. Чары рассеялись, не знаю, надолго иль нет.
Всесвятоша с рассеченным лицом поднял ружье, дуло ходило и прыгало в нетвердых руках.
– Сюда дай, – зашипел Рух.
– Не дам, – уперся святоша. – Отвали, упырь.
– Второго шанса не будет, – окрысился Рух. – Твой папка еще не додумался тебя, придурка, заделать, а я уже дважды брал приз лучшего стрелка Новгородской республики. Ну?
– Отдай, Силантий, – простонал каноник. – Пускай он.
Инквизитор сплюнул и передал Руху оружие. Приклад удобно лег в плечо, мушка уставилась в голову корчащейся облуды. До цели саженей сорок. Сущие пустяки для лучшего стрелка Новгородской республики. Даже при условии, что состязание Рух выдумал сам и соперников оттого никогда не имел. «Всегда побеждать» – чем не девиз? В любом случае, за время увлечения огнестрелом свинца потрачено фунтов десять, и меткость вполне себе на высоте. Опыта, как вшей у бродяги. Но все равно на всякий случай чуть опустил ствол и прицелился в середину груди. В сердце. Чтобы наверняка. А то чем только дьявол не шутит…
Рух надавил спуск, кремень сухо щелкнул, выбив искру, вспыхнул порох, ружье вздрогнуло, окутавшись дымом, и… Дьявол все-таки пошутил. Долбаная пуля осталась в стволе. Осечка, мать ее так! Ну ясное дело!
– Сука! – Рух в ярости отбросил оружие. – Да еб твою мать!
И замер. Дым унесло ветром, и он увидел, что облуда смотрит на него. Шкура свисала с морды лохмотьями, местами оголив желтую кость, на грудь и под копыта сочилась кровавая слизь. В глазах чудовища застыли боль и испуг. И еще обещание. Обещание вернуться и отомстить. Завершить начатое. Пройдет время, и где-то на окраине дремучих новгородских лесов несчастная, заморенная работой и бедами баба, чья-то мать и жена, услышит в ночи сладостный зов. И не сможет противиться. И она будет любить, и новая любовь прикажет убить мужа, отца, сыновей. И обезлюдеет деревня, потом вторая и третья. Но в следующий раз облуда станет умней и поумерит свой аппетит. Облуда будет держаться подальше от большого человеческого жилья, где много огня, икон, железа и серебра. Облуда будет довольствоваться малым, по крупицам собирая покорную армию.
И Рух знал, что не сможет тварищу остановить: их разделяло сорок саженей и толпа одурманенных, готовых умереть за владычицу баб. Можно выхватить клинок и броситься напролом, но какой от этого толк? Завязнешь в бабах, а облуда спокойно уйдет – ей на паству плевать, будут еще. Оттого в глазах богинки читались насмешка пополам с ликованием. Все было кончено. Она победила.
