– В укрытие! В укрытие, м-мать! – запоздало крикнул Бучила, сгребая Никанора в охапку и оттаскивая вяло отбивающегося священника прочь. Крутящаяся воронка с пронзительным визгом ахнула прямо у него за спиной и прыгнула дальше, разбросав баб и всесвятош сломанными тряпичными куклами. Две избы, попавшие под удар заклинания, взорвались вихрем бревен и досок. Упругая волна ударила в спину и швырнула рожей вперед – Бучила с размаху снес низкий заборчик и шмякнулся в грядку с поникшей репой. Рядом, чутка проиграв в дальности полета, в обнимку с пугалом грузно приземлился отец Никанор. Облуда – драть ее всемером! – показала себя. Читайте книги, читайте книги, ума наберетесь, ага, в книгах писано, мол, Лесная богиня разум подчиняет, и в этом от нее, паскуды, весь вред. А вот про то, что херачит боевыми чарами – ни гу-гу! Найти бы писаку этого да книжку в задницу запихать…
Бучила закашлялся, с трудом поднимаясь на слабых ломких руках. Воронка хаотично скакала по городу, отмечая свой путь разрушенными домами и потихоньку слабея. Кругом шевелились и стонали разбросанные люди, очарованные бабы и инквизиторы вперемешку, оглушенные, израненные, смятые и истерзанные. Кому повезло меньше, не шевелились, застыв кучами плоти и переломанных, торчащих наружу костей. Из-под крыши обрушенной наполовину избы коричневым потоком сыпались сухие опилки. Дым от горящего дома опустился на улицы, превращаясь в сырой вонючий туман. И на кромке ползущего серого марева застыла высокая рогатая тень.
– Богинка, – выдохнул Никанор и слепо зашарил возле себя.
– Чего потерял? – спросил Бучила. Шатаясь, поднялся. Спину свела резкая боль. Ай-ай, да что за херня?
– Оружье, оружье мне дай, щас я ее. – При падении Никанору сорвало кожу с головы – отодранный лоскут с клоком волос лез на глаза и заливал кровью лицо, делая попа похожим на ожившего мертвяка.
– Не помогут железки. – Рух подковылял к Никанору. Спину нестерпимо саднило, под плащом было сыро и горячо. Он протянул священнику черный камень. – На, отдашь ей… Да послушай меня, не перечь, идиот! – Бучила сунул камень Никанору и достал из кармана гримайру. – Камень позволит подобраться вплотную. Это единственный шанс, понял меня? Я к гримайре добавил кое-чего, теперь как надо сработает, выжгет твари нутро – только ударь. На тебя вся надежда, Никанор, слышишь? Сумеешь своих выручить, если живы еще.
– Сделаю, все сделаю, – захрипел Никанор. Глаза священника блестели безумным огнем.
Облуда не двигалась: застыла, увитая клочьями дыма, размытая черная тень, увенчанная короной острых рогов. К ней ручейками стекались уцелевшие бабы, охватывая богиню плотным защитным кольцом.
– Иди. – Рух толкнул Никанора навстречу судьбе. Надо было сказать что-то еще, ободрить, подарить надежду, соврать, что все будет хорошо, но слов, может, впервые за долгую жизнь не нашел, в горле встал колючий горький комок.
Никанор пошел, спотыкаясь и припадая на левую ногу, остановился, обернулся и тихо сказал:
– Иначе хотел, а оно вона как вышло… Бог не простит, знаю, так ты хоть прости, если сможешь. Не поминай лихом, Заступа.
И пошел дальше, переступая тела и бережно неся черный камень перед собой на вытянутых руках, в изодранной рясе больше похожий на бродягу, чем на попа. Окровавленные, голые, покрытые грязью и копотью бабы расступились, повинуясь приказу владычицы. Дым утянулся в небо, сполз плесневелыми лохмами, и облуда предстала во всей кошмарной, сводящей с ума красоте: высокая, поджарая, длинноногая, свитая из мускулов тварь, чуть сгорбившаяся, полная силы, величия и угрозы. Большая, налитая молоком грудь вызывающе торчала из черного меха, шерсть дорожками сбегала по плоскому животу к бесстыдно неприкрытому естеству. Да, чудовище, да, нечисть, но ведь, сука, глаз не оторвать, не то что всякие склизкие, морщинистые, покрытые опухолями и щупальцами уродцы, ползущие из сырых пещер и вонючих болот. Яснее ясного, почему облудам поклонялись дикие племена. Красивая. А еще древняя. Неизмеримо древнее этого города, древнее креста на куполе церкви, древнее темного леса вокруг, тварь, видевшая этот мир молодым. Свободная от нашей морали, не ведающая никакого стыда, отрицающая грехи, способная мечтами вести за собой и именно этим опасная прежде всего. Не чарами, не клыками, а умением будить в человеке глубоко запрятанную, тщательно скрытую первородную суть.
Бучила краем глаза заметил движение: возле избы, за обломками, монашек Сергий в паре с потрепанным инквизитором привалили к стене залитого кровью человека, в котором Рух с трудом опознал каноника Николая. Упырь, держа бредущего Никанора и облуду на виду, подкрался к выжившим инквизиторам и спросил шепотом:
– Как делишки, святоши?
– Умыла тварища нас знатно, – кривовато улыбнулся каноник. Из правой голени инквизитора торчала зазубренная кровавая кость.
– Ага, это вам не анчуток несчастных по лесочкам гонять, – ощерился Рух. – Пищали заряжайте – если все пойдет по задуманному, будем облуду тепленькой брать. Если не по задуманному – тут нам всем и конец.
