Анна посмотрела на мальчишку с благодарностью, поглаживая надувшийся упругий живот. С тех пор, как от рук собственных детей погибла Великая Мать, прошли три полных месяца, дождливое лето иссякло, и осень потихоньку вступала в права с первыми ночными заморозками и ярким золотом березовых рощ. Анна почти не помнила, как выбралась из Ушерска, воспоминания приходили путаными обрывками и ночными кошмарами: пылающий храм; Мать с обожженной мордой, воющая от боли; странная звенящая пустота в голове. Богиня, ради которой Анна жила, растерзанная теми, кому дарила любовь, метание по улицам, бегство через поле и в лес. И диво какое – в городе Анна вроде видела Буренку свою. Правда, издали, может, и обозналась. А потом были долгие недели скитаний: днем Анна пряталась, шла ночью, спеша уйти подальше от Ушерска и собственной совести. От разоренного города уйти получилось, а от совести – нет. Анна знала, кто она и что сотворила. От сумасшествия спасла только зародившаяся внутри слабая жизнь. Все было обманом: и счастье, и любовь, и Великая Мать – все, кроме дитя. Отныне Анна жила надеждой и верила в чудо. И ради чуда была готова на все.
Первое время, пока не появился живот, торговала собой, воровала еду, украдкой снимала ночами сушившееся белье. И шла. Шла на юг в поиске тепла и надежды. Ребенок рос, Анна чувствовала шевеление и настойчивые толчки. Одно знала точно – дите подарено Богом за перенесенные муки и боль. Анна заслужила награду стократ. И было не важно, откуда дитя, было важно, что оно есть, и отныне Анна больше не будет одна в огромном злом мире, полном горя и слез.
Ну, не таком уж и злом. Два дня назад Анну на обочине подобрали добрые люди: суровый дед Николай с внуками и снохой Татьяной, такие же беженцы, как и она, гонимые в путь бескормицей и нищетой. Муж Татьяны погиб в солдатах на далекой, никому не нужной войне, дед Николай начал сдавать, хозяйство стало не по силе вести, вот и собрались в дорогу, сами не зная, зачем и куда. «Там разберемси», – говорил, дергая лохматой бровью, дед Николай. А потом всегда долго молчал, глядя поверх лошадиной спины.
И Анна была благодарна за все – за доброту, за ласку, за последний хлеба кусок, который Татьяна отрывала от детей ради нее. Впервые за долгое время Анна не боялась смотреть людям в глаза.
Лес зажимал дорогу темной стеной, в чаще утробно поухивало, ветер скрипел отмершими ветвями над головой. Пахло грибницей и подгнившей травой. Изредка попадались заросшие бурьяном поля, дважды проехали мертвые заброшенные деревни. Избы стояли покосившиеся, посматривая вслед пустыми глазищами черных окон.
– Страшно тут, – вздохнула Татьяна. – Целый день едем, и ни души.
– Угол медвежий, – отозвался дед Николай. – По этот берег Перетны народишко и раньше не больно селился, а как в пятьдесят первом чума прокатилась, так и вовсе не стало людей. Даст бог, к вечеру доберемся до обжитых мест.
– Трактом надо было ехать, – вставила Ольга.
– Тебя, дуреху, забыли спросить, – усмехнулся дед Николай. – На тракте от Салтанки до Воронихи тати шалят, обозы грабят, режут купцов. Лучше тут кишки растрясти, чем головы под кустик сложить.
– Больно ты, дедушка, умный, – обиделась Ольга.
– Да уж поумнее тебя. – Николай тревожно глянул на небо. Солнце садилось, неумолимо клонясь за зубчатую каемку еловых вершин. – Давай, родимая, выручай!
Лошадка послушно заторопилась, телега запрыгала по корням, Анна закусила губу. В животе становилось все тяжелей, боль нарастала, лоб несмотря на прохладу покрыла испарина. Анна терпела до последнего, но через пару верст все же сдалась. Нутрянку словно полоснуло раскаленным ножом, и она застонала.
– Ты чего, Аннушка? – забеспокоилась Татьяна.
– Ничего. – Анна вымученно улыбнулась. – Устала немножко, видать.
– Отец, останови, – посуровела Татьяна.
– Это зачем? – удивился дед Николай.
– Анне худо совсем.
– Закат скоро.
– Ну и ладно, заночуем, чай не впервой.
– Не надо из-за меня, – взмолилась Анна. – Поехали дальше, дед Николай.
– Поехали-поехали, – поддакнула Ольга. – Я в лесу не хочу ночевать.
– Остановиться надо, – Мишка поддержал мать. – Тетка Анна белая вся! А если помрет?
– Или скинет дитя, – сказала Татьяна. – Нужен тебе, отец, такой грех на душе?
– Грехом больше, грехом меньше, – проворчал дед Николай и придержал лошадь. Справа за деревьями виднелась темная крыша. Телега свернула на едва заметную стежку. Одинокая изба притулилась на краю ярко-желтого нежно шепчущего березняка. С виду крепкая, ладная – бревнышко к бревнышку, – окна заколочены, дверь плотно закрыта, рядом обросший мхом колодец и крохотная банька, живи – не хочу.
– Сидите, я осмотрюсь. – Дед Николай, кряхтя, слез с телеги, взял топор и пошел к дому. Поддел лезвием, надавил, и дверь открылась, издав протяжный душераздирающий скрип. Солнце мигнуло напоследок и угасло, раскрасив горизонт оранжево-фиолетовой полосой. От близкого леса украдкой поползла жидкая темнота, затапливая заросший осокой луг и высыпавшие на опушке одинокие елки.
– Долго дедушка-то, – сказала Ольга, с опаской поглядывая в сторону леса.
