Акулина распахнула лохмотья, обнажив тяжелые отвисшие груди и жирный живот. Зеленую плоть испещрили сотни мокнущих дыр, внутри кишели и извивались безглазые черви, сплетаясь в отвратительные комки и прогрызая новые разветвляющиеся ходы.
– Щекотно. – Акулина жеманно поежилась. – По твоей вине, Семка, червей-то кормлю. А ты ведь нравился молоденьким мне! Помнишь, зажала тебя однажды в сенях? Ты ж как зайчишка пужливенький завизжал, вырвался и утек. Ой, дурачок. Теперь иди ко мне, возвертай должок…
Акулина похабно подмигнула и подставила гнилые губы для поцелуя. Семен отшатнулся, и мертвечиха захохотала, запрокинув башку. За Акулиной возникли расплывчатые безмолвные тени. Кем-кем, а ангелом Семен не был и того не скрывал. Много зла причинил, и теперь мертвецы явились напоминать о себе. Застыл, чуть покачиваясь, толстый купец с пробитым виском. Семка убил его в самом начале куницынского восстания: приказали, и он исполнил, повязал себя кровью на потеху толпе. За купцом маячил стрелец в красном кафтане – когда взяли Ряжский острог, он прятался среди трупов, думал, никто не заметит. Семен оказался глазаст. Стрелец умолял о пощаде, валялся в ногах, Господом заклинал. Да только в ту пору отвернулся Семка от Бога, в железо поверил и в кровь. Молодость дурная закружила башку. Кончил он того стрельца и забыл. А теперича вспомнил. Семен отступил и ткнулся спиной в мягкое и холодное.
– Бать, а бать, – позвал сзади до боли знакомый голос.
Семен резко развернулся и увидел Ванятку. Сын стоял, держа голову на вытянутых руках. Синие губы шевелились, запавшие глаза мелко подрагивали.
– Бать, подержи, а то тяжело. – Ванятка сделал неуверенный шаг и протянул страшную ношу.
– Сынок, – растерянно выдохнул Семен. Он бы, наверное, упал, но ног не чуял, словно паря в протухшей густеющей темноте.
– Батюшка, а может, зря мы от Москвы-то сбежали? – Потянуло сладостью горелого мяса, и из темноты выплыла обугленная дочерна низенькая фигурка. С обожженной головы лохмотьями повисла дырявая кожа, на лице, без носа и губ, жутко белели глаза с размытым выкипевшим зрачком. Настенька. Дочка. Семена повело, он засипел. Мертвецы подступили вплотную, навалились, давя грузом склизких разложившихся тел. Семен упал, забарахтался, чувствуя, как ледяные руки подбираются к горлу. Он дернулся, завопил и… очнулся в сером мареве, воняющем гарью, псиной и трупами. Ни рук, ни ног он не чувствовал, тело онемело. Перед глазами плыло, раскалывалась чугунная голова. С сизого неба падали крупные капли дождя. Ночное нападение, разбойники, упырь – все было явью. Семен тихонечко заскулил. Рядом ничком лежал Ванятка. На откатившейся в сторону голове балансировала взъерошенная ворона, деловито выклевывая глаза. Окровавленный клюв клацал по кости.
– Кыш, проклятая, кыш! – заревел Семен, но вместо слов из горла вырвался сдавленный хрип.
Птица удивленно посмотрела черным глазом и на всякий случай нехотя отпрыгнула в сторону.
– Кы… ш… кш… – Семен подполз и сгреб в охапку Ваняткину голову. Кровавые дыры пристально смотрели на отца, синие губы кривила усмешка. – Сыночка, сыночка, – шептал Семен, перебирая мягкие, шелковистые волосы.
Пепелище на месте родной избы дышало дымом и жаром, налетавший ветерок вздымал облачка серого пепла и раздувал оранжевые уголья. Потрескивали обугленные венцы, ребрами торчали провалившиеся стропила. Черным надгробием дыбилась закопченная печь. Настька! Семен, подвывая раненым псом, вполз на остатки крыльца и принялся расшвыривать горячую золу и тлеющий хлам. Ожогов не чувствовал, кожи, вздувающейся пузырями и облезающей с ладоней, не замечал. Выл и копал, пока не выгреб крохотный череп и горстку тоненьких черных костей. Всего и осталось у Семена от счастья – угли, горстка праха и гнилая ямина вместо души. Где-то под рухнувшей избой осталась Аксинья с нерожденным дитем. Сил копать пожарище больше не было. Семен сгреб под себя останки детей, свернулся калачиком и заскулил разродившейся сукой, у которой отняли щенят. И серое небо, набрякшее копотью и дождем, плакало вместе с ним.
Время остановилось или побежало быстрей, прошло одно мгновение, день, а может быть, год. Семен трясся в беззвучных рыданиях, кусая до крови губы и что-то исступленно шепча, наедине с горем, болью и злобой. Безысходной, неистовой, остервенелой: на весь мир, на Новгород, на себя. Теплые капли падали на спину и затылок, ползли по лицу. Семен не двигался, желая лишь одного – умереть. Звонко щелкали угли, каркали вороны, ветер тоскливо шелестел кронами обожженных берез.
– Мил человек, – тихо и вкрадчиво позвали из-за спины. – А мил человек.
Семен поднял голову, проморгался и увидел страшное чудище, грязное, растрепанное, горбатое. Влажную горечь пожарища перебила густая смрадная вонь.
– Ты не помер, мил человек? – умоляюще уточнило страшилище.
– Н-не помер, – кивнул тяжелой башкой Семен, под слоем грязи рассмотрев человека. Слова давались с трудом, собственный голос он не узнал.
– А я думал, нет никого, – зачастил человек. – Горе, горе-то какое! Всех побили нехристи клятые. Никого не сжалели…
