Запах крови, болезни и смерти стал одуряюще острым. В шатрах, под убогими навесами и просто на голой земле, под открытым небом, вповалку лежали раненые. Грязные, завшивевшие, обсиженные мухами, живые и мертвые вперемешку. Бормотали, стонали, орали и плакали. Между ними истонченными призраками ходили две женщины в черных одеждах, разносили воду, гладили по головам, утешали, как только могли.
– Пить, пить! – выл тощий голый мужик, суча волосатыми ногами и раздирая повязку на брюхе.
– Нельзя тебе, миленький, – к нему присела Лизавета. – Ты в живот раненный, нельзя тебе пить.
– Жалко тебе, сука? Да я тебя… – Мужик попытался ударить, но сил не было, и Лизавета мягко перехватила безвольную руку.
– Ты не кричи, миленький, не кричи, – попросила она. – Береги себя.
Мужик сдавленно захрипел.
– А я б дал воды, – сказал толстухе Бучила. – Все одно не выкарабкается, а так побыстрее помрет.
– Каждому свое время, – строго откликнулась толстуха. – В дела Господа негоже смертному лезть.
– Так то смертному, – усмехнулся Рух.
– А ты, что ли, бессмертный?
– Есть немножко.
– Дурак, – не приняла шутки толстуха и затащила Бучилу под низкий навес.
Бучила удивленно вскинул бровь. Под навесом располагались три грубо сколоченных из досок стола, и на каждом, освещенный тусклыми масляными лампами, лежал человек. Чавкала размякшая смрадная жижа. Верховодила здесь очень высокая иссохшая женщина с руками по локоть в крови. Рядом с ней суетилась помощница. На земле стояла огромная плетеная корзина, полная отрезанных ног и кистей.
– Этот отмучился, – проскрипела высокая. – Прими, Господь, грешную душу. Наташка, давай следующего.
– Матушка Ефимия! – позвала толстуха.
Высокая подняла пустые мертвые глаза.
– Чего тебе, Софья?
– Вот, помогателя привела, – толстуха вытолкнула Руха вперед.
Ефимия смерила Бучилу ничего не видящим взглядом и кивнула на человека, лежащего на соседнем столе.
– Держи. Крепко держи.
И ей было совершенно безразлично, выполнит он приказ или нет. Женщиной владело то тяжкое отупение, которое наступает у человека, несколько дней не видевшего отдыха и самой малой толики сна. Раненый был гол, волосат и худ, напоминая паука с оторванными конечностями. Он лежал, хватал воздух ртом и пучил дикие, налитые кровью глаза. Левая нога ниже колена почернела и разила гнильем. От мокнущей, заполненной гноем раны во все стороны ползли зеленовато-фиолетовые прожилки.
– Ногу, ногу мне сохраните, – хрипел мужик потрескавшимися, шелушащимися губами. – Куда же я без ее?
– Сохраним, и не сомневайся, – устало улыбнулась Ефимия.
– Спасибо, сестренка, спасибо! – обрадовался человек. – Век благодарен буду…
– Держите, – сухо приказала она.
Бучила ухватил раненого за плечи и прижал, с легкостью давя сопротивление и чувствуя, как птицей забилось слабое сердце. Подоспевшая Софья сунула мужику в рот изжеванную палку и сдавила дергающееся тело в бедрах. Ефимия с окаменевшим, безжизненным лицом приготовила короткую мелкозубчатую пилу. Жуткую, кривую, со следами былого использования, которые никто не удосужился оттереть.
– Обезболить, может? – как лекарь лекарю, предложил Рух.
– Может, – согласилась матушка Ефимия. – Да только нечем. Конопляное масло закончилось давно, и вина хлебного нет.
– По башке дубинкою угостить, – со знанием дела сказал Бучила.
– Устаревшая метода. – Ефимия примерила инструмент. – Череп часто проламывается. Хотя оно бывает и к лучшему. Держите.
Пила вошла в плоть, раненый неистово задергался и замычал. Затрещала палка в зубах. Металл заскрежетал о кость, мужик выгнулся дугой и обмяк, потеряв сознание, пустив пену и закатив глаза. Ну вот, и никакого обезболивания не надо. Дешево и сердито. Софья опрометью кинулась к чадящей неподалеку жаровне. Ефимия пилила сноровисто и быстро, не меняясь в лице. Так люди работают на бойне, становясь безразличными к страданиям, крикам и смерти. Нога отвалилась как-то совершенно неожиданно, кровь хлынула бурным потоком, вместо аппетита вызывая брезгливое отторжение. Вернулась Софья, сжимая нагретую докрасна кочергу, и прижала к культе раскаленный металл. От запаха жженой плоти захотелось блевать. Рух, поняв, что все еще сжимает потерявшего сознание мужика, спохватился и отпустил. Матушка Ефимия покачнулась, выпустила пилу из рук, без сил опустилась возле стола и прошептала:
– Софья, я отдохну. Следующего готовьте, следующего…
Она замолчала, провалившись в небытие. Умерла на несколько коротких мгновений, чтобы вскоре подняться и снова пилить, штопать и прижигать, пытаясь вернуть к жизни других мертвецов. И страшной этой работе не будет конца…
Рух тихонечко отступил, собираясь ретироваться, и тут его ухватили за голенище. Лежащий на земле полуголый мужик с перевязанной грязными тряпками головой прохрипел:
– Ты… ты… из какой сотни?
– Из десятой, – наобум брякнул Рух.
– Степана Енютина ватага?
