Рух вышел на свет, женщина пригляделась и всплеснула руками.
– Господи, спаси и сохрани. Ты живой? На мертвяка обликом схож. Пораненный?
– Измотался, – надавил на жалость Бучила. – Четвертый день в пути.
– Тоже бежишь? Давай к нам, негоже валяться на голой земле. – Женщина жестом позвала за собой. – Чем богаты, тем и рады.
Бучила послушно сел возле костра на кусок драной дерюги.
– Клавдией меня звать. А фамилия наша Тетерка, – представилась баба. – Это сыночки мои, Никита и Ванечка.
– Семен я, Семен Еналей, из деревни Обжерихи, – почти что и не соврал Рух. – Благодарю за прием.
– Так все мы люди, – вздохнула Клавдия. – Хоть и не скажешь по нынешним временам. Страсть, что творится на новгородской земле. Жрать хочешь? По глазам вижу – хочешь. А жрать то и нечего, ты уж не обессудь. Вона, все наши харчи, – она кивнула на котелок. Внутри пузырилось мутное белесое варево с кусками чего-то зеленого. – Водичку забелила остатком муки да накрошила дикого щавеля. Пир горой. Слезы одни. Не побрезгуй, мил человек.
– Сами голодные, – качнул головой Рух.
– Да нам чего, – отмахнулась Клавдия. – Все одно доживаем последние дни. Детей только жалко.
– А если детей жалко, зачем сюда-то пришли? – спросил Бучила.
– Не своей волею, – вздохнула женщина. – Армия идет, а она не разбирает, кто прав, кто виноват. Села и деревни, что под «Детьми Адама» были, сжигают дотла, никого не щадят. Там, позади, все деревья в повешенных мертвяках. Власти не объяснишь, кто бунтовал, а кто нет, всех под одну гребенку гребут. Вот мы и тикаем, прибились к адамчикам, иначе верная смерть. А они нас не гонят, спасибо на том.
– Но ведь и так смерть. – Рух поглядел ей в глаза.
Изможденное, усталое, покрытое сетью морщинок лицо озарила скорбная улыбка, и Клавдия тихо произнесла:
– И так смерть. Да только чуть попозжа. Тем и живем, считаем часы да денечки. Тут больше половины детишек и баб, да еще с ранеными обоз, полтыщи калек. Такое войско у нас, не приведи господь бог. На Крестьянскую царицу надежда у нас, она говорит, что от армии отобьемся и далече уйдем, где нас никто не найдет. Там будет наше царство-государство, и ни в чем знать не будем нужды.
– И ты веришь?
– Верю, – ответила Клавдия с вызовом. – Ну, дура я, чего с меня взять? А только верить мне не в чего больше. Мужа моего адамчики сгубили, не захотел он их веру принять, а я, видишь, с ними теперь. Кто осудит меня?
– Никто, – глухо выговорил Бучила. От услышанного сжалось мертвое сердце. Вот тебе и продавшиеся Дьяволу бунтовщики. Как обычно, за кучей отъявленной лжи скрываются судьбы несчастных, обреченных на нищету и страшную гибель людей. Явились адамчики, принесли горе и смерть. Пришла законная власть, принесла горе и смерть. И никакого выбора нет. Есть опухшие с голода дети и похлебка из дикого щавеля. И есть надежда. Призрак надежды. Насмешка Дьявола. А может, и Бога. Зачастую так тонка грань, отличающая одного от другого…
Притихшая Клавдия сняла посудину с огня, поставила на землю и сунула всем по деревянной ложке. Дети терпеливо ждали. Малой не сводил завороженного взгляда с парящего котелка. В животе у него утробно булькнуло.
– Ванька лягуху проглотил, – усмехнулся Никита и легонько щелкнул брата повыше пупка.
– Лягуху бы да, можно для навару, – согласилась Клавдия и бережно достала обрывок холста. Развернула, словно великую ценность. На тряпице лежал кусок ржаного хлеба величиною с ладонь и толщиной в два пальца. Женщина, перестав дышать, разломила хлеб на три равные части. Два скроешка схватили дети и тут же умяли, прихлебывая горячее варево из котелка. Третий кусочек, присыпав сверху упавшими крошками, Клавдия протянула Бучиле.
– А ты? – с подозрением спросил он.
– А я заеденная с утра, – отмахнулась Клавдия.
– Брешешь, и стеснения нет, – сказал Рух. – От родных детей отрываешь ради меня.
– Господом так заведено. – Глаза Клавдии вспыхнули. – Тебе помогу, и самой помирать спокойнее будет. Верю, осиротеют сыночки мои, и найдется человек, который поможет и им, накормит и обогреет, не даст запропасть. Надежда та крохотная, как свечной огонек. Да только ей и живу.
– Глупости это, – буркнул Бучила и протянул свой кусок Ванятке. Мальчишка не поверил и округлил глазенки.
– Бери, – приободрил Рух. – Наедайся от пуза, ни в чем себе не отказывай.
Крохотная ручонка сграбастала хлеб, поднесла к щербатому рту и замерла в последний момент. Ванятка смущенно засопел и с превеликой осторожностью положил кусочек на расстеленную тряпицу, выжидательно посматривая на мать.
Больше всего в тот момент Рух жалел о том, что не взял с собой хоть какой-то еды. Корочку, засохший в кармане запыленный сухарь… Не думал, не знал, не гадал…
– Ладно, пойду я. – Он чересчур резко встал. – Спасибо за приют и за ласку. Я не забуду. Прощай, Клавдия, береги детей.
