– Не-а, Гришки Поладьина, – не моргнув глазом, сбрехал Рух. Ошибиться не боялся. Даже если этот малахольный раскроет обман, придушить его пустяковое дело. И так непонятно, в чем душа держится. В гнойной язве на щеке мужика деловито копошились жирные, откормившиеся опарыши.
– Гришки? – Мужик недоуменно заморгал. – Не слыхал о таком. Да нынче сам черт не разберет, кто у нас кто, все смешалось. Ты в сече под Дорошихой был?
– Не был, – мотнул головой Рух.
– Повезло. – Мужик надсадно закашлялся. – Побили нас крепко, только клочки по закоулочкам полетели. Мы с голой жопой, а у них артиллерия и конные в латах. Наши-то командиры, суки, говорят: вперед, Бог нам поможет. Как же, помог. Оказалось, от картечи молитвой хер сбережешься. Экая неожиданность. Столько зазря положили ребят…
Мужик добела сжал кулаки, тяжело задышал и спросил:
– К штурму готовитесь?
– Еще как, – подтвердил Бучила. – Говорят, с рассветом на приступ пойдем.
– Надо, ребятки, надо. – Мужик чуть привстал. – Если село не возьмем, конец нам, кончится Адамово дело. В селе жратва, в селе товары, в селе ладьи и ушкуи. Все наше будет, все наше… Заберем и уйдем за Онегу, на Камень. Там не достанут… Там заживем… Надо только Нелюдово взять. Я сам с вами поползу, зубами грызть буду. Ты это, слышь, как начнется, отнеси на стену меня.
– Конечно, отнесу, это я с удовольствием, – согласился Рух. – Без тебя разве справимся? Сам знаешь, мало нас.
– Мало, – согласился бунтовщик. – Самоубийствие выйдет, а не штурм. А только иначе нельзя, тут или пан, или пропал.
– В селе защитников в два раза больше, – закинул удочку Рух.
– Откуда знаешь? – напрягся мужик.
– Слухи ходят.
– Паршивые слухи, – поперхнулся бунтарь. – За такие разговоры вешать надо, как псов. Люди верить должны… Ничего, справимся, Царица умная баба, все продумала, возьмем мы село, возьмем, первым человеком клянусь.
– Как возьмем? – навострил уши Бучила.
– А не знаю, – признался раненый. – Да только верю. Сотник наш сказал, что был совет командиров и все решено – победа нашенская будет. А что решено, нам-то, простым воям, разве кто скажет? Вот и ты верь и всем говори, чтобы верили в Адама и в царицу.
– Знать бы, что придумали, – вздохнул Бучила.
– Скоро узнаешь. – Мужик упал обессиленный. – Скоро узнаешь…
Сбоку мелькнула тень, Лизавета подошла почти бесшумно и укоряюще сказала Бучиле:
– Пошто к пораненным пристаешь?
– Я пристаю? – оскорбился Рух. – Он сам в разговоры предсмертные меня затащил? Говорит, Царица шибко башковитая и завтра победа нас ждет.
– А оно и быть иначе не может. – Лизавета силком утащила Бучилу в сторонку и понизила голос: – Если не победа, то все пропало тогда. Остался у нас один-разъединственный шанс, и другого не будет. Или мы, или они.
– Вот оно как? – удивился Бучила. – А ничего, что в селе такие же детишки да бабы? И они нас не звали сюда. Их убьем, а сами жить будем, так, значит, да?
– Так, – не особо убедительно огрызнулась Лизавета. – Им предложили миром ворота открыть, они не захотели и не захотят. Сами выбрали свою долю.
– Хрен там бывал, – возразил Бучила. – Этот выбор из тех, когда выбора нет. Ты знаешь не хуже меня. Итогом будет море пролитой крови.
– Без крови Рай не построить, – едва слышно отозвалась Лизавета. – Так Адамовы проповедники говорят. Людей изгнали из благословенного Сада, и вернуться сможем, лишь смыв кровью наши грехи. Оттого льем кровь не скупясь.
– И мифический рай стоит того? – Бучила махнул вокруг. В пламени и дыму мелькали люди, плакали дети, стонали раненые. – Не похоже, что получилось.
– Я тебя не пойму, ты свой или чужой? – удивилась Лизавета. – И лицо прячешь. Покажись.
– Страшный я, – предупредил Рух. – Испугаешься.
– Я такого навидалась, дурачок, разве меня испугаешь? – Лизавета впервые улыбнулась и протянула руку.
Бучила отстранился и чуть приспустил капюшон.
– И правда страшный. – Лизавета отдернула руку. – Бледный и жилы черные. Ты моя смерть?
– Может, твоя, а может, своя. – Рух накинул капюшон обратно. – Во тьме скрываюсь, тьмой питаюсь, во тьме умираю и вновь нарождаюсь.
– Чудно говоришь, – нахмурилась Лизавета. – Хворый ты, надобно тебя матушке показать.
– Матушка твоя мне руки-ноги отпилит, у нее другого лечения нет, – отказался от шикарного предложения Рух. – Спасибочки, обойдусь. Уйду я, и ты уходи, авось еще поживешь.
– Мне идти некуда, – отозвалась Лизавета. – Куда я уйду? Раненые у меня, и матушку я не брошу. И Софью, хоть и злюка она.
– И на хера тебе это все?
