– Вот и славненько. Ты, Андрюшенька, и орлы твои, смотрите в оба, тишина нынче обманчива. К воротам никого не пускать, ежели что случится: орать во все горло, жечь сигнальные костры и стрелять без предупреждения. Я близко буду. – Бучила повернулся к домовому: – Вашего брата сколько тут?
– Со мною две дюжины, – отрапортовал коротышка.
– Который проулок с человеками?
– Вон тот, – домовой указал в сторону чернеющих неподалеку домов.
– Собирай своих и дуйте туда, будете спину мне прикрывать.
– Ты чё раскомандовался, енерал, чё ли, выискался? – набычился домовой.
– Звать тебя как?
– Правуней, – насторожился домовой.
– Не припомнишь, милейший Правуня, Авдей чего сказал про меня?
– Тебя слушаться, – буркнул домовик. – Во всем и всегда. А еще что сука ты, но поиначе нельзя.
– Вот и слушайся, а то Авдей случайно прознает, что ты его слово в хрен не ставишь, и крепко обидится, – ласково улыбнулся Бучила. – Бегом в проулок.
И летящей походкой двинулся в темноту. Надо было срочно выяснить, что там за люди и по какой клят облюбовали грязный отнорок. На ходу распахнул плащ и проверил, легко ли выходят пистоли. Позади слышались приглушенные шаги и тихая перебранка.
– Тихо.
– Я те бороду вырву.
– На заднице, ротом своим.
– Заступа, м-мать, не люблю я яво.
– Акимка, заткнись!
– Сам заткнись.
Малявки пристроились сзади, и на душе стало немного полегче. В любое другое время обнаружить севших на хвост домовых – крайне неприятное дело. Непременно созоруют, волосы приколотят к забору, ограбят или убьют, иной раз даже до смерти. Бабу могут снасилить. А говорят, что и мужика… В этом вся непредсказуемость мохнатого племени. Человеческие дома любят, а самих людей – нет. В чем загадка? Надо бы на досуге Авдея взять – попытать…
Домовые отстали на середине проулка, а Бучила, в гордом одиночестве, проследовал дальше и увидел людей. Нарождающийся рассвет самую малость развеял кромешный ночной мрак. Темные молчаливые фигуры застыли вдоль забора, делая вид, что их тут вовсе и нет. Числом и верно около десятка, все вооружены, хотя этим нынче разве кого удивишь? Это только старики на завалинках сказывают, мол, раньше можно было Русь из конца в конец пройти и все тебе улыбались, пряниками кормили да в щеки румяные расцеловывали. Причем ни один из стариков этих за пределы родной деревни ни разу не выезжал. Подсознательная тоска по золотым временам.
– Здорово, – издали поприветствовал Рух. – Вы чего тут таитесь, как неродные?
– Хотим и таимся, – отозвался хриплый голос без особого страха. Хотя чего им бояться десятерым против одного?
– Ваше право, – приветливо улыбнулся Бучила, не вовремя спохватившись, что его шикарная улыбочка в ночном мраке ничего не дает. – Смотрю, стоите, ничего не делаете, а на стенах не хватает бойцов.
– А мы тут в засаде, – отозвался хриплый. Тощий, жилистый, заросший нечесаной грязной бородой. – Вдруг вражины прорвутся, а мы их с братами разом угомоним.
– И кто вас послал? – прищурился Рух.
– А тебе какая печаль? – переспросил второй переульщик, кряжистый, с шеей как у быка.
– Да так, интересно. – Бучила отступил на пару шагов, пресекая попытку двух ухарцев незаметно зайти с боков. – Не хотите, не говорите, не мое это дело. Нате-ка лучше яблочками угоститесь. Сладкие, сочные, спасу никакого нет. У соседки спер. Какая соседка, такие и яблоки. Смекаете, о чем я?
Он радушно протянул яблоко тощему, но тот отдернул руку и брезгливо сказал:
– Убери, не ем я гадость такую. И никто не ест. Забирай и проваливай.
– А лучше бы ел, – искренне сказал Рух, швырнул яблоко и тут же выстрелил тощему в лицо. Был, конечно, небольшой шанс, что в ночь штурма рядом с воротами попадется компания невинных яблоконенавистников, но какая в жопу разница, если драное село на кону?
Тощий плеснул мозгами назад, а Бучила пальнул из второго пистоля в застывшие фигуры, повернулся и задал стрекача, на ходу выуживая из-под плаща заветный тесак. Героическое отступление, мать его так!
За спиной сухо щелкнуло, у левой щеки свистнул арбалетный болт, оцарапав оперением кожу. Ого, суки, быстро в себя пришли. Не-не, точно бунташники, к гадалке не надо ходить. Все как в Воронковке у графа Нальянова. Крысы, заведшиеся в поместье, открыли дверь изнутри. Так и тут: заранее пробрались в село, затаились, как мышки, чтобы в ночь штурма врата распахнуть. Бесовы дети. Да только хер вам, а не ворота.
Позади послышались сдавленные голоса и топот множества ног. Бунташники пустились в погоню за улепетывающим в рассветный полумрак упырем. Небо на востоке пронзила едва заметная золотистая полоса, ночная темнотища поползла в стороны, как гнилая холстина. Пожар у реки разрастался и креп, фыркая черными клубами и выстреливая снопами оранжевых искр. Горели Рядковские ворота, адамчики продолжали самоубийственный штурм, и над селом стелился горький дым, наполненный криками, воплями, выстрелами и звоном железа.
