Рух пролетел еще два десятка шагов и повернулся к преследователям, перегородив дорогу к воротам. Ни дать ни взять одинокий герой без страха и упрека, готовый пожертвовать собой для спасения остальных. И пускай потом слагают легенды…
Не, ну как одинокий… Все ж не распоследний дурак, о которых как раз опосля легенды и складывают, упуская всякие пикантные детали о слабоумии героя и ненужности подвига…
До нагоняющих адамчиков осталось совсем немного. Оскаленные рожи, обнаженное оружие, слюнявые пасти, тяжелое дыхание, выкаченные глаза. Явно читающееся желание порвать на куски и растоптать. И к чему такая агрессия? Бучила галантно поклонился, приглашая к честному поединку, отсалютовал тесаком и прокричал:
– По одному подходь, сволочьё!
По одному, конечно, не получилось. Едва бунташники оказались на полпути к вурдалаку, как слух резанул оглушительный разбойный свист и из-за плетней сыпанули орущие отборным матом домовики. Засадный, мать его, полк. Щас как засадят… Домовые в бою – это нечто. Это видеть надо, настоящая услада для глаз. Как драться с ребенком, который по силе равен тебе и при этом ловок, злобен и быстр. Излюбленное оружие у коротышек – сечка, что-то вроде пересаженной тяжелой косы с волнистым лезвием длиною в полтора локтя, оставляющим страшные раны, на короткой ухватистой рукояти без гарды. Орудуют – залюбуешься. И манера у них приметная, не спутать ни с чем. Щас адамчики на себе испытают, не позавидуешь.
Бунтовщики, угодив в ловушку, замешкались, запаниковали, не успели сомкнуться и поплатились. Пошли за шерстью, вернулись стрижены. Впредь наука: гнаться за утекающим вурдалаком – плохая примета. Жаль, науку ту никому несчастненькие уже не передадут. Домовые хлынули с двух сторон, применяя излюбленную тактику «двое на одного». Пока первый отвлекает, прыгая, словно укушенный в задницу заяц, второй заходит сбоку или с тыла, как повезет. Хрястнуло, завыло, заскулило на разные голоса. Домовые из-за низенького росточка имеют паскудную привычку бить по самому низу, и удары эти хер отразишь. Бунташники хлебнули полной ложкой такого говна. Те, кого угораздило оказаться по краям веселой погони, упали на дорогу с воплями, которые, наверное, бывают только в аду. И то не везде, а только в закутке, где грешников раскаленными кочергами дерут. Сечки рубили ноги, крушили кости, целили в пах. А в причинное место и ногой легонько ударь – считай, победил. А тут стоишь и смотришь, как неуловимо сверкает кусок остро отточенной железяки, и твои мудя, прости господи, падают наземь. И бродячие псы их потом подъедят…
В узеньком переулке закипело побоище: метались адамчики, орали домовые, воняло кровищей, пылью и свежим дерьмом. Руху и делать ничего не пришлось. Вот и славненько, вот и хорошо. Негоже первейшему сельскому воеводе в самое пекло-то лезть. Главное потом везде с важностью хвастаться, мол, бывал воеводой, но упускать, что сельским. Хитрость как она есть. Он принялся судорожно парезаряжать остывающие стволы.
– Живым одного возьмите, живым! – запоздало заорал Рух и чертыхнулся. Последний уцелевший бунташник попытался сбежать, но его рубанули в бедро: он упал, завизжал и оказался накрыт толпой возбужденно сопящих домовиков. Деловито и страшно замелькали сечки и топоры, визг оборвался, сменившись влажным прихлюпываньем. Ну и ладно, ну и ничего, обойдемся без пленных – еще возиться с ними, кормить… Бучила уже приготовился праздновать величайшую победу в битве при «Засратом переулке», но за спиной резанули истошные крики, ударили выстрелы, звякнула сталь.
Да еб твою мать, не было печали! Он повернулся и сдавленно выматерился. Перед воротами, на самой башне и прилегающих стенах, кипела жаркая схватка. Адамчики под шумок взобрались по лестницам? Хотя это вряд ли. Скорее всего, порубленная домовыми группа была не одна. Сукины дети!
– Правуня! – заорал Бучила.
– Здеся я, чего голосишь? – Откуда-то из предрассветного сумрака выплыл Правуня. Рожа довольная, на лбу царапина, на боевой куртке из толстой кожи с нашитыми железными бляхами подозрительные подтеки. Домовые за его спиной обдирали павших, честно делили заслуженные трофеи.
– Колыш, ручонки убери, это мое.
– На ём написано?
– Щас на роже у тя напишу!
– Сапог не слезает.
– Рубай по ноге, дома вываришь, еще и наешься.
– Ишь, месиво, – указал пистолем Рух. – Прекращайте мародерить, надо из кожи вывернуться, а ворота им не отдать.
– Из кожи? – хищно оскалился Правуня. – Из кожи это мы завсегда. Эй, дружина, а ну, за мной!
– И пошли кого-нибудь к Фролу с Авдеем, пущай все резервы стягивают сюда. Вихрем! Иначе всему конец!
Перед воротами валялся стражник Андрей с жутко рассеченным лицом. Бучила опознал его только по приметной куцей бороде, насквозь пропитавшейся кровью. В кулаке до сих пор зажато надкусанное кислое яблоко. Рядом неподвижно лежали еще два мужика. А ведь говорил – смотрите в оба, никого не пускайте. Эх.
