– Пошла на хер, тварина! – рявкнул Бучила, в голове прояснилось, тело покинула противная слабость. Рядом ворочался и сопел перепуганный Никанор. Перед попом было стыдно. Надо же, победитель чудовищ, лучший Заступа новгородской земли, чуть не попался, как кур в ощип.
В дальнем, залитом темнотой углу металась и хныкала горбатая тощая тень, длинные ломаные лапы скользили по стенам, редкие космы вились вокруг продолговатой башки. Послышался короткий смешок, сменившийся плачем, и… все утихло, наваждение спало, только деревянный конь покачивался, нагоняя беспричинную жуть. Рух передернулся, мысль пришла страшная – в доме поселилось нечто ужасное и кровожадное, наделенное больным озлобленным разумом. Оно свило здесь паутину, и оно знало, что они пришли…
В следующее мгновение пустой дом ожил, наполнившись громкими хлопками дверей, топотом множества ног и шипящими голосами:
– Найти!
– Найти!
– Отыскать!
– Ну вот, прошмыгнули, как сраные мышки. – Рух сплюнул в сердцах, сунулся в ближайшую дверь и поспешно отпрянул. В дальнем конце открывшегося коридора мелькали пятна желтого света и размытые человеческие фигуры.
– Беги, отче! – Бучила схватил ошалевшего Никанора за неопознанную часть тела и потащил в обратную сторону. Геройски встречать противника лицом к лицу ни времени, ни желания не было. Хер его знает, кто там и каким неясным числом. Да и геройствовать не перед кем. Перед лошадью деревянной? Так она не осудит. А ежели и осудит, то кому ее мнение важно?
Рух вытащил ничего не понимающего Никанора из комнаты и понесся по широкому проходу. Были здесь или не были? Не дом, а мурашник какой. Голоса и топот преследователей шли одновременно и сзади, и сверху – со второго этажа. Где же вы все, суки, прятались? Толпой навалятся – пиши пропало! Из оружия два пистоля да верный тесак, сильно не разгуляешься. Святой отец запутался в рясе, вскрикнул и шумно упал.
– Некогда отдыхать, отче. – Рух вздернул его за шкирку, словно котенка. – Ходу, ходу.
Но ходу не было – впереди показались огни, отбросив в коридор длиннющие тени идущих друг за другом людей в темных балахонах до пят. В трепещущих отсветах хищно блеснула обнаженная сталь. Бучила чертыхнулся и вломился в комнату по правую руку, благо дверь оказалась не заперта. Хоть в чем-то, мать твою, повезло! Зашвырнул попа внутрь, захлопнул дверь и с грохотом задвинул тяжелый засов, выгадав от силы пару минут. В небольшой комнате тускло помаргивали свечные огарки. Надо же, весь дом в темноте, а тут, значит, огонь. Никанор сдавленно закашлялся. Пахло тяжелой болезнью: гноем, затухшей мочой и дерьмом, противный сладковатый привкус ощущался кончиком языка. Из всей мебели одна кровать с лежащим на голых досках человеком, похожим на иссохшую мумию. Желтая пергаментная кожа, покрытая коростой и язвами, туго обтянула торчащие кости; жидкие волосы свалялись в колтун, щеки впали в беззубый морщинистый рот. Руки и ноги туго привязаны ремнями, продетыми во вбитые кольца.
– Заступа, – выдохнул Никанор, но Рух уже все увидел и сам. Над кроватью жутко чернел тот же знак рогатого ромба. И от этого рисунка бросало в мелкую дрожь.
Человек на кровати вдруг дернулся, выгибаясь дугой, скрипнули натянувшиеся ременные петли. Бедолага захрипел и бессильно затих, вздымая тощую грудь, словно пробежал дюжину верст. Дыхание превратилось в клекот и свист. «Не жилец», – сразу понял Бучила, подошел к несчастному и тихонько позвал:
– Эй, слышишь меня?
На Руха уставились мутные, затянутые предсмертной пленкой, полные боли и муки глаза. Несчастный закашлялся, коросты на шее и щеках лопнули подтеками белесого гноя.
– Па-па-памаги… – слова выходили из горла, словно осколки стекла. – Памаги…
– Да я с радостью, – соврал Рух. – Ты кто такой?
– П-петр я В-востурмин… П-петр…
– Бургомистр местный? – изумился Бучила.
– Д-да, – человек подавился воздухом и застонал.
– Вот так встреча! – всплеснул руками Бучила. – Ты слышь, не помирай, ни в коем случае не помирай. Мы от Бахметьева, помнишь такого?
– Уходите, – прохрипел бургомистр. – Уходите. Они и вас… и вас…
– Кто нас?
– Они…
Дверь содрогнулась и тут же затряслась от града ударов. В коридоре топали люди, слышались бессвязные крики и вопли. Ловушка захлопнулась.
Обрушилась мертвая тишина, и женский голос позвал:
– Никанорушка, Никанор. Ты тут?
На попа было жалко смотреть, он замер с раскрывшимся ртом, правое веко часто мигало, на спутанную бороду пролилась струйка белой слюны. Рух мигом все понял: там, из-за двери, Никанора звала жена. И на сей раз это не было колдовским наваждением. Голос слышали все.
– Никанор?
Бучила сделал ужасные глаза, и Никанор, готовый ответить, прикусил язык.
– Ты ведь за мной пришел, Никанор. Открой, тут я, тут, – поманила женщина из-за двери.
– Открой, батюшка, – вторил второй голос, юный и звонкий. – Обними матушку и меня. Давно тебя ждем.
– Степанидушка, доченька. – Никанор разом сломался и сделал неуверенный шаг. Из глаз попа хлынули слезы.
– Назад, – осадил его Рух и прокричал: – На хер идите, никого дома нет!
– Батюшка! Не любишь меня! А надо любить.
