Странное чувство охватило его – он словно стоял над бездонным обрывом, откуда тянуло сухим, обжигающим лицо жаром; перед мысленным взором его мелькнули сорванные, кружащиеся, будто под сильным ветром, голубые лепестки его заветного цветка, сотни далёких голосов воззвали к нему: «Остановись! Не надевай!»; поток знакомой мутноватой силы, затемняющей сознание, вырвался наружу, но остановился, не в силах преодолеть барьера воли хоббита, стремительно возведшего вокруг загадочного Талисмана прочную и пока не преодолимую для этой силы ограду. Мрачной и тёмной была мощь, заключённая в Талисмане; ничего, кроме замогильного мрака, не видел в ней хоббит, пристально вглядываясь в неё своим дивно обострившимся внутренним взором – даром того самого синего цветка, спасённого им от гибели на земле. И сейчас Фолко видел всё словно сквозь ворох голубоватых лепестков; но они не мешали, – напротив, каждый из них походил на волшебное увеличительное стекло, помогая различить подробности внутренней сути Талисмана.
Однако не только тяжкий, беспросветный мрак составлял силу грозного Кольца; вглядевшись, Фолко различил там и второй, верхний слой – на сумрачном, жестоком и безжалостном фундаменте было и нечто иное – могучее, но не чёрное, содрогающееся, словно человеческое сердце, стремительное и своенравное, для чего хоббит не мог подобрать сразу определения; в этом втором слое было намешано всего, словно незадачливый творец, не глядя, швырнул в тигель частицу себя самого. И тут хоббита осенило.
«Это же человеческое начало! – сказал он себе. – То, что я не могу понять и определить – это часть человеческой силы!» «И сплав тёмной воли и смелых сердец он вложит в свой всемогущий венец», – вдруг вспомнились слова Наугрима. Да! На фундаменте странной, древней и чёрной силы, невесть откуда взявшейся в Олмере, был возведён Талисман; но немало в нём было и от свободной человеческой воли; однако сейчас она даже мешала, не давая постигнуть самой сути; очень страшна и холодна была эта глубинная суть, но Фолко настойчиво продвигался к ней, ломая собственные страхи, – мороз драл по коже, кровь леденела в жилах, невообразимо древняя ненависть оживала в глубинах Талисмана, вставая от векового оцепенения. Это воля хоббита давала сейчас ей дорогу; он понял, что всё, вложенное в Талисман его творцом, помогало обуздывать эту древнюю земную силу; но иного пути не было, оставалось только собрать в кулак всё, что у него имелось, чтобы попытаться понять.
И близко, очень близко подошёл уже Фолко к пониманию; пугающие бездны раскрывались перед его мысленным взором, веянье ледяных крыльев чувствовал он, но в то же время это не могло быть Средоточием Тьмы – слишком мало, далеко не так грозно… Уверенность возникала ниоткуда, словно кто-то всезнающий склонился сейчас над плечом хоббита, размышляя и делая выводы вместе с ним. Нет, не первична была эта древняя тёмная мощь, не первична – это хоббит осознал чётко. Он ещё ниже наклонился над Кольцом – и тут словно что-то рвануло его за плечо, выведя из глубокого транса.
Он суматошно огляделся. Отон по-прежнему был без сознания, кругом кипел бой – а на карнизе гурры уже успели заново развести свой колдовской огонь. Толпа троллей со всех сторон обступила отчаянно сопротивляющихся людей и орков; спины дружинников пока ещё закрывали хоббита от мечей и копий врага, но сколько могли они продержаться?..
И Фолко решился. Хотя внутренний приказ был внятен и чёток – «Не надевай его! Ни в коем случае не надевай!» – ждать и искать какой-то иной путь к спасению Фолко уже не мог. Он вздохнул и решительно надел Кольцо на палец.
Мир не изменился, не потускнел и не почернел; однако когда хоббит поднял руку, он словно ощутил напор могучего ветра, вливающегося в него, отдающего ему свой разбег и свою силу; в голове загудели колокола, мощь наполнила руки, тёмное бесстрашие подхватило его, голос обрёл силу, какой никогда не было в нём раньше; и он приказал нападающим остановиться и склониться перед ним, ибо он – посланец Хозяина, и горе тому, кто встанет поперёк дороги!
И ещё какие-то слова выкрикивал он, распятый тащившей его в водоворот безумия силой Талисмана, вырвавшейся на свободу; хоббиту казалось, что он обрёл мощь и рост сказочного исполина, готового сокрушить любое препятствие; древняя ненависть, ожившая в нём, властно требовала крови; хотелось одновременно и крушить всё подряд, и пасть на колени перед Вождём, повиниться во всём, признаться, кто он такой на самом деле… Сознание вновь помутилось.
