И она, взяв поднос, пошла к двери. Остановилась, оглянулась – он продолжал смотреть ей вслед своим неподвижным взглядом, точно гипнотизировал ее, но было совершенно непонятно, что выражал его взгляд, какие желания.
Дверь закрылась. Осевкин откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, усмехнулся. Он хорошо понимал эту девчонку, получив предварительную информацию о ней от Елены. Он понял ее еще тогда, когда Наталья привела ее к нему на смотрины, трепеща от неуверенности и страха: ему решать, брать ее в дом, или нет, а девчонка ей понравилась. Он лишь мельком глянул на кандидатку в прислуги, вроде бы смущенную, но сине-зеленые глаза ее смотрели без всякого смущения, дерзко, вызывающе. Он повидал таких немало. И не только девчонок, но и парней. В своем тесном кругу они заводилы, а едва вышли из круга, куда что девалось. Надолго их, как правило, не хватало: чуть трудности, так в панику и плач. Только пройдя жестокую школу борьбы за выживание, немногие из них не ломались, становились тверже, пригодными для серьезного дела.
– Тебе она нравится? – спросил он у жены.
– Да, – тихо ответила Наталья.
– Ну и бери. Ты за нее и отвечать будешь. Мне-то что…
И отвернулся.
И эта неопределенность все тянется и тянется, приводя девчонку в отчаяние: а вдруг ничего из того, о чем она мечтала, не сбудется? Всю жизнь оставаться в прислужницах? Куда ей тогда податься? Идти продавщицей в магазин или ларек, уборщицей или еще кем неизвестно куда? Выйти замуж за какого-нибудь местного вахлака, нарожать ему детей, встречать его пьяным, стирать его подштанники, получать подзатыльники – что может быть ужаснее при ее-то уме и красоте? И лишь тот факт, что месяц работы в этом доме еще ничего не решает, заставлял ее прилежно исполнять свои ненавистные обязанности в надежде на то, что все разрешится самым благоприятным образом через какое-то не слишком долгое время. А как разрешится, не имело значения. Она готова была на все.
