Агафья вздрогнула, но на этот раз указ выполнила. Через пять минут запыхавшаяся Палашка предстала перед подьячим. Было ей на вид лет двадцать. Ладная, ловко скроенная фигурка, кругленькое, почти детское личико и удивительные, василькового цвета глаза. Одета была просто, как и все дворовые: холщовая рубаха да сарафан, но чисто. Рубаха была не засалена, а сарафан хоть старенький и выцветший, но без прорех и недавно стиранный. На описанную Агафьей ленивицу Палашка была явно не похожа. Единственное, что было совершенно неожиданным: из-за ворота рубахи выглядывало ожерелье из некрупного, но ровного жемчуга. Девушка явно чувствовала себя не в своей тарелке и нервно теребила передник, но присела, изящно выпрямившись, и сарафан оправила.
– Не бойся, Пелагея, так ведь тебя зовут? – как можно ласковее произнес Федор, девушка ему сразу понравилась.
– Батюшка с матушкой, пока живы были, Пелагеей звали. А теперь все девкой Палашкой кличут.
Голос у нее был звонкий и мелодичный, а слова перекатывались словно горошины.
– Ты из Новгорода?
– Да, я в Новгороде родилась, да только потом родители мои бежали. Батюшка тележником был, но только податями его задушили. Поэтому родители сначала в Суздале долю попытали, потом в Москве оказалися. Да только от судьбы, барин, не уйдешь, ежели решила она тебя извести, так ничем кару не отведешь, не отмолишь! – произнесла Пелагея с горечью. – Сначала батюшку на погост снесли, потом матушку, а меня, сироту, Агафья-ключница на двор взяла. – Она смахнула слезу и осторожно посмотрела на подьячего.
– С тех пор ты у Шацких и живешь?
Девушка только кивнула в ответ и подалась вперед, заглядывая в глаза сидящего напротив мужчины нежным взглядом.
– А с Фролом Капищевым было у тебя что?
Огромные, в горошину, слезы навернулись на глаза девушки. Но она сердито их смахнула, словно не давая себе расплакаться, и с оттенком безнадежности в голосе ответила:
– Говорю я вам барин, что нет мне от моей доли спасу. Эх, была я счастлива, да только одну ноченьку. Сказал Фрол Иванович, что люба я ему, и обещал чин по чину все выправить: и боярину откуп дать, и сватов заслать. Да уж и дом он приглядел, славный домик. Я сама не своя от счастья была. Думала, неужто судьба надо мной смилостивилась за все мои страдания, да, видно, такова моя доля, что Божья воля, век маяться. Только ожерелье мне на память от Фрола Ивановича и досталось.
– Ты говоришь, Фрол домик приглядел? А где, не говорил?
