Черные бабочки полностью

Всегда нужно что-то говорить. Или зажечь сигарету, или включить радио. Все, лишь бы избежать этой тишины, напоминающей мне, что еще есть время повернуть назад. Ради нее. Не ради меня. Мне все равно, я не хочу маяться с ребенком. Но женщины – это совершенно другое, у них есть инстинкт, что-то, что движет ими. Мы видим их в салоне с орущими детьми, все они гордятся тем, что у малыша прорезались зубы, что он сказал «папа», научился недолго ходить как пьяный робот, прежде чем упасть на плитку. Я не знаю, внушают ли им, или это в крови, но, слушая их, кажется, что нет ничего прекраснее. И конечно же, Соланж их выслушивает каждый день. Что же она ждет, мадам Сольбер? Ей тридцать, мадам Сольбер. Пора бы уже, наверное, рожать! Часики-то тикают. Я делаю вид, что не слышу, но хорошо знаю, что они смотрят на меня уголком глаза, осуждая. Потому что семья – это святое. Потому что обязательно нужно оставить потомство. Потому что женщина действительно счастлива только тогда, когда катает коляску. Неужели все действительно было зря: хиппи, рюкзаки, «мир и любовь». Все, чего они хотят, это сделать так же, как и их родители. И родители их родителей. Если бы они знали, что мы отказались покупать красную машину, чтобы не попасться жандармам, они, возможно, меньше наседали бы со своими раздражающими намеками.

Осталось проехать последнюю деревню. Клиника находится в конце тупика, и, как ни странно, там пробка. Не время опаздывать, поэтому я сигналю. Дважды.

– Что они тут делают?

Кто-то кричит «убийцы!», и сначала меня это поражает, как электрический разряд. Я уже представляю нас запертыми между двумя машинами, с полицейскими, выходящими отовсюду, и я включаю заднюю передачу, но в зеркале ничего нет, ни кепок, ни сирен. Немного впереди мы видим группу возбужденных людей с плакатом, мужчин, женщин, молодежь, стариков, крутящихся перед машинами. Какой-то мини-митинг. Мое сердце продолжает биться по сто ударов в минуту, и я понимаю, что я дурак, что это связано не с нами. Они кричат, они скандируют против абортов, стоп убийствам. Одна из машин разворачивается на парковке. Под гул насмешек. И я начинаю снова сигналить, потому что мы сейчас опоздаем из-за небольшой группы идиотов с плакатом «Детоубийство», написанным красными буквами.

– Уберитесь, черт побери!

Теперь они смотрят на меня. Теперь это мне они кричат «убийца». Тогда я позволяю себе опустить стекло, посмотреть им прямо в глаза и тоже кричу так громко, как только могу.

– Вперед, зеленые!

Ты убьешь ребенка. Убийца. Ты убьешь ребенка.

Она вышла из машины, не глядя на них, не видя их, не слыша их, почти закрыв глаза. И теперь она идет, преследуемая толпой, лающей ей в лицо. Ты убьешь ребенка. Своего ребенка. Хладнокровно. По записи, в 9:15, как к парикмахеру. Потому что теперь это законно. Потому что тебе дали право убивать.

Безответственная. Развратница. Убийца.

Ей перекрывают дорогу. Перед ее глазами машут плакатом. И этой ужасной куклой, раскрашенной красной краской, с ножом, воткнутым в череп. Теперь легко, да? Ты можешь трахать кого хочешь, когда хочешь. Когда ты выйдешь отсюда, твой ребенок будет мертв. И ты можешь начать сначала.