Когда он говорит «музыка», имеет в виду ту, что играет в колонках, и, конечно же, ему не нравится, это коммерция, как всегда, на радио. Только французская. Попса. Джо Дассен, спасибо большое. Тут не будет играть ни Кросби, ни Стилс. Я смотрю на его руки с кольцами на каждом пальце и думаю, в какой момент он попробует дотронуться до нее. Руки о многом говорят. Взгляд можно замаскировать, просто улыбнуться, но руки… Вижу, как он крутит сигареты, чувствую, как нарастает его нервозность. Он думает, что будет сложно с братом на хвосте.
Он даже не представляет, насколько это будет сложно.
И так как мне не хочется упрощать ему задачу, я указываю на кулон «Мир и любовь», который он носит на шее на толстой кожаной веревке. Несколько лет назад все ходили с таким – даже Соланж, – якобы чтобы выразить протест против Вьетнамской войны. Как будто это могло остановить войну во Вьетнаме. Я долго думал, что это логотип «Мерседес», прежде чем понять, что там есть еще одна ветка и дурацкий символ.
– Не знаю, в курсе ли вы, но война во Вьетнаме закончилась.
– Закончилась, но есть другие войны.
– Ага. И ты это носишь, пока…
– Да.
– Пока все войны не закончатся.
Он смеется, тушит сигарету о пепельницу и смотрит краем глаза на Соланж.
– Я знаю, ждать придется долго, но я парень терпеливый.
Это заставляет Соланж улыбнуться, она берет свою куртку из овечьей шерсти и объявляет, что пойдет прогуляется по пляжу до прилива. Кто хочет, пусть идет за ней. Естественно, чемпион мира во всем мире поторапливается, не забывая оставить под моей кружкой купюру. На случай, если я решу подождать их тут. Он подмигивает мне, действительно думая, что я брат. Я киваю в ответ, он считает, что это его счастливый день, затем ускоряет шаг, чтобы пристроиться к ней, как пудель за хозяйкой.
Мир и любовь, да прям.
Менее чем через пять минут этот парень покажет свое истинное лицо.
Отсюда я их все еще вижу. Они идут по пляжу. Он показывает ей что-то вдалеке, возможно старый бункер на скале. Она не видит и кладет руку на лоб, словно вглядывается.
Он снова показывает. Она разводит руками. Не поняла, не заметила. Он смеется. Похлопывает ее по плечу, как друг. Это меня немного раздражает, хотя я прекрасно знаю, что она делает. Так каждый раз. Ничего не могу поделать. Мне не нравится видеть, как они находят общий язык. Как будто на несколько минут я выхожу из своей жизни и дарю ее другому. Он берет камень, пытается пустить блинчики, затем подкатывает. Рука на бедро, шепот на ухо. Ты красива, у тебя красивые глаза, красивая задница. Она его отталкивает, продолжает идти к подножию скалы. И конечно же, он следует за ней, идиот, после еще одного неудачного броска, который завершается небольшими брызгами пены.
Я начинаю терять их из виду. Тогда встаю, оставляю десять долларов на столе и спускаюсь к набережной. Ни за что не оставлю ее одну. Даже на минуту. Многое может произойти за минуту. Я знаю их, этих парней, я видел их при деле.
Черт, я думал, что потерял их.
Они там, в тени скал, под бункерами, скрытыми в скалах. Защищены от ветра. Защищены от взглядов. Отсюда их никто не видит. Никто не мог бы и представить, что где-то там девушка прислонилась к скале и парень подходит так близко, что их лбы почти соприкасаются. Никто, кроме тех, кто спустился бы на пляж, переломал бы себе ноги на этой чертовой гальке, скользил бы по водорослям, чтобы подойти поближе, не будучи замеченным. Я слышу их голоса, смешанные с криками чаек, слышу, как море разбивается о скалы, чувствую, как мои ноги куда-то проваливаются. Как в первый раз. Наш первый раз. Другой пляж, другая скала, но в остальном все одинаково, всегда все одинаково. Его руки на ней. Его тело на ней. Его губы на ней. Я чувствую, как злость вскипает.
Но он отступает.
Просто так, вдруг, он отступает.
– В чем дело?
– Ни в чем. Я просто расхотела.
– Хорошо. Просто так, расхотела?
– Да.
Легкий кивок головой, усмешка.
– Ты странная девчонка, знаешь ли.
Он убирает свой инструмент, застегивает джинсы и замечает меня, стоящего прямо за ним. Кажется, это его не тревожит.
– Возвращаю тебе сестру, парень. Кажется, я ей не нравлюсь.
Он приподнимает воротник своей камуфляжной ветровки, машет рукой Соланж и уходит по гальке с улыбкой того, кому будет что рассказать по приходе домой.
Мы смотрим друг на друга, Соланж и я.
Стыдно это говорить, и я никогда не скажу это вслух, даже ей, но мне кажется, я разочарован.
Для работника нет ничего хуже, чем закрытие. Все эти годы я это ненавидел. Кассу, веник, швабру и чувство, что ты никогда не делаешь ничего правильно. Но сегодня все иначе. Над нами никого нет. Салон – наш. Все, что я убираю, все, что я мою, я делаю для себя, и это все меняет. Поэтому я не спешу, подметаю под мебелью, прибираю витрину и, если не слишком устал, даже наношу немного крема на кожу стульев, чтобы она не трескалась. За ту цену, в какую они нам обошлись, глупо не заботиться о них, и, кроме того, мне нравится, когда все выглядит идеально, это придает шик. Матушка Кремье меня бы не узнала.
