Соланж ушла сегодня пораньше, у нее болит голова – как обычно, – а я остаюсь подольше, потому что мы давно не чистили раковины для мытья волос. Они быстро загрязняются, а в небольшом городе клиенты любят поболтать. Я хочу, чтобы говорили, что у Сольбера все как в престижных районах Парижа. Нет ни пылинки. Так же стильно, и меньше время ожидания. Кстати, говоря об ожидании, я думаю, что пора бы идти домой, потому что Соланж уже наверняка проголодалась, а плита – это моя территория. Без меня она ела бы только Каприс де Дье[31], и то без хлеба, потому что никогда о нем не вспоминает. Говорят, что парни, которые готовят, редкость, а мне это нравится, и надо же как-то разделять обязанности.
Опуская ставни, я обещаю себе, что завтра намажу петли маслом. Еще светло, немного облачно над крышами, но небо все равно голубое, и уже чувствуется весна. Я завязываю рукава куртки вокруг талии, потому что слишком тепло и можно гулять в поло. Соланж сегодня нет, чтобы вешать мне ее на плечи под предлогом, что это выглядит по-пенсионерски.
Я беру багет, докуриваю сигарету и иду вверх, перепрыгивая по четыре ступеньки зараз.
– Это я!
Она, конечно, догадывается, что это я, не знаю, почему говорю это каждый раз. Что более необычно, так это запах еды. Настоящей, приготовленной в духовке, с помидорами, мясом, луком. Это меня ошарашивает, потому что с тех пор, как мы стали жить вместе, не припомню, чтобы Соланж что-то готовила, кроме лапши.
– Ты готовишь?
В фартуке, с легкой улыбкой, она выходит из кухни. Меня немного потрясает видеть ее такой, довольной в этой ненавистной ей роли и с деревянной ложкой в руке.
– Еще не закончила! Усаживайся, я позову, когда будет готово.
– Э-э… Хорошо.
Я смотрю, как она возвращается на кухню, с ее маленькой попкой в джинсах клеш, босоножках на платформе, белой расстегнутой рубашке с подвернутыми рукавами, фартуке, завязанном на талии, и не знаю почему, но я нахожу это ужасно сексуальным.
– Ты знаешь, что тебе идет фартук?
– Иди усаживайся, я тебе говорю.
– Хорошо, хорошо!
Завалившись перед телевизором, я чувствую себя немного похожим на отца, если бы у меня он был, на парня, который каждый вечер ждет, что ему принесут поесть. Если бы я был своим отцом, то, возможно, подумал бы, что пахнет хорошо, а тут, объективно говоря, пахнет горелым.
– Тебе помочь?
– Не.
Я слышу, как она что-то бормочет под нос, доставая блюдо из духовки, затем звуки приборов, штопора, вина, которое наливается в бокалы. Все как положено. Спалила и спалилась. Несмотря на открытое окно, дым щиплет глаза, и это меня немного веселит, потому что она всегда утверждала, что готовить – это не высшая математика.
– Вкусно!
«Вкусно» в кавычках, особенно с учетом внешнего вида блюд, но приятно, что она приложила такие усилия. Даже есть два бокала, как в хороших ресторанах, один для воды, другой для вина, все это на накрытом скатертью столе, которую мы купили на Рождество, с санями и шарами. Приборы аккуратно выстроены, даже есть цветок в маленькой вазе, чувствуешь себя за лучшим столом «У Евгена»[32]. В тарелке сориентироваться немного сложнее, но там, в самой кухне, среди беспорядка, который она за собой оставила, есть рецепт из моей личной коробки с рецептами, и там написано «Лазанья с базиликом». Я ее никогда не пробовал.
– Лазанья, серьезно?
– Я думала, что тебя это порадует. Учитывая особый случай.
– Особый случай?
– Серьезно? Ты не знаешь, какое сегодня число?
Она хохочет, я нахмуриваю брови и вдруг понимаю. Над холодильником она спрятала коробку со свечками и зажигалкой. Это глубоко трогает меня, словно она сделала что-то невероятное, потому что, насколько я помню, мы никогда не праздновали свои дни рождения. Дни рождения – это дело семейное. Дети из приюта, незаконнорожденные, дочери немцев – это не для них.
– Ты это все сделала в честь моего дня рождения?
– Да.
– Я… Я не знаю, что сказать.
– Ну и не говори. Ешь. Предупреждаю, я придерживалась рецепта, но немного пригорело.
Немного? Мне кажется, будто я жую золу, мясо такое сухое, что его невозможно проглотить без воды, лук сырой, но мне все равно, я наслаждаюсь, потому что мы празднуем мой день рождения.
– Тебе нравится?
– Очень.
Она рассмеялась, откидывая волосы назад.
– Да ладно, не ври! Это же несъедобно.
– Да нет. Я серьезно.
– Это все твои дурацкие рецепты. Не покупай такие вещи по почте, они только людей разводят.
– Да говорю, что это вкусно! Немного пережарено, но вкусно.
Я доел все до последнего кусочка сырого лука, как будто это требовалось, чтобы доказать свою любовь, и теперь у меня есть только одно желание: чтобы она разделась передо мной, надела фартук, завязала его за спиной и прибрала стол, чтобы освободить немного места. И я ей это шепчу. На ухо. Но это ее явно меньше интересует, чем меня. Что ей действительно интересно, так это почему лазанья пригорела, хотя в рецепте было написано 35 минут.
Затем внезапно, как она часто это делает, она переходит к чему-то совершенно другому.
– Мне нужно тебе кое-что сказать, Бебер.
– Мне тоже. Это касается фартука…
– Да хватит уже.
