Уже под утро, когда на улице забрезжил жидкий рассвет, мы вышли из ресторана.
– Домой, – выдохнул, изрядно покачиваясь, отец.
Прежняя Москва семидесятых годов прошлого столетия была похожа на нетронутую скромную девушку, вышедшую ночью погулять в одиночестве и подышать свежим воздухом.
Мы простояли минут пятнадцать в надежде поймать такси, но их не было. Проехала лишь, обрызгивая асфальт, поливальная машина.
– Нет такси, – сокрушенно вздыхая, сказал я родителю. – Пойдем пешком.
– Сейчас будет, – утвердительно заявил он.
И правда, вдали появились огни автомобиля.
– Останови!
– Хорошо, – ответил я и подождал приближающуюся к нам машину, которая оказалась милицейским «уазиком».
– Это милиция, – предупредил я отца.
– Останови! – вновь повторил он.
Я поднял руку, и машина подъехала к нам. Вышел капитан и, услышав слова отца: «На Петрозаводскую улицу», как-то подчеркнуто официально предложил нам сесть в автомобиль.
Я к тому времени уже неплохо знал Москву и сразу заметил, что мы едем совсем в другую сторону. Сказал об этом отцу.
– Куда вы нас везете? – обратился он к капитану.
– Как куда? – усмехнулся тот, – в отделение.
Отец без лишних слов одной рукой взялся за его погон.
– Что вы делаете? – заверещал капитан.
Тогда отец левой рукой достал из кармана удостоверение и поднес его к глазам капитана, добавив при этом:
– Завтра будешь уволен без выходного пособия.
Милиционер был ошарашен таким поведением пассажира и, похоже, растерялся, а вернее всего, струсил и только спросил:
– Куда?
– На улицу Петрозаводскую, дом 24, корпус четыре, – вступил в разговор я.
И машина, развернувшись, устремилась в предрассветный сумрак московских улиц.
– Быстрей! – командовал отец, и милицейский «уазик», разрывая сиреной тишину, помчал к месту назначения.
Не прошло и двадцати минут, как капитан, извиняясь, открыл перед нами дверь и предложил выйти из «уазика».
– Ладно, адрес знаешь, – теперь уже доброжелательно сказал отец капитану. – Если будет нужна помощь, обращайся. Я всегда на связи.
Капитан, приложив к фуражке руку, отдал честь, повернулся и сел в машину на свое место. «Уазик», обдав нас дымом из выхлопной трубы, рванул в утреннюю неизвестность.
…Я обмывал свою первую книжку стихотворений с Игорем Жегловым. Пели цыгане, мелькали официанты, я заказывал музыку. Но все было как-то не так, потому что не было с нами бородатого мужчины, моего отца, чьи песни порой тоже, не хуже, чем пение цыган, поднимали людей на танцы. Тогда, да и теперь, я жалею, что не пригласил его отметить мой успех.
Слушая Жеглова, я смотрел по сторонам и грустил.
– Выпьем за наших родителей, – предложил я, вспомнив, как в ресторане «Янтарь» у станции метро «Электрозаводская» отец подошел к гитаристу и, дав ему денег, сказал: «Сыграй мелодию «венгерки».
Тот, взяв микрофон, объявил:
– Для вас поет Александр Зуев!
И отец запел. Что было главным в этой песне? Слова, мелодия или тот надрыв, с которым пожилой бородатый мужчина пел хрипловатым своим баритоном заполняя зал? Все вместе, наверное.
Закончив первый куплет, он ладонью правой руки провел снизу-вверх по своей бороде и громко, вздохнув одним длинным звуком: «Э-э-эх!», словно сбросив тяжелое бремя времени, продолжил:
Люди танцевали под песню, завораживающую их и мелодией, и словами, но конечно же, не понимали, почему седобородый мужчина с надрывом выдыхает эти слова. Откуда им было знать, что он пытается вырваться из серых рамок бытия 1984 года? Когда он закончил петь, гитарист спросил у него:
– Кто вы?
– А вы чьи песни поете? – спросил в свою очередь отец и пошел со сцены.
– Дайте нам слова, мы будем петь эту песню и каждый раз объявлять ваше имя как ее автора.
– Не надо. Бог знает, кто я. Этого достаточно, – сказав это, отец ушел в зал.
И, как только он сел за столик, нам стали присылать в знак уважения, а может, и восхищения, бутылки коньяка и шампанского. А одна пышногрудая дамочка даже пригласила нас поехать с ней.
…«Как все это было давно и в то же время будто вчера», – с грустью думал я, глядя на Жеглова.
Вечер закончился, и я, расплатившись и дав официанту щедрые чаевые, встал из-за стола.
– Возьми в дорогу водочки, чтобы завтра не болеть, – попросил Жеглов.
– Уважаемый, и в дорогу нам бутылочку «Посольской», – добавил я ожидающему указаний официанту.
На следующее утро у меня был экзамен по истории.
Я, в который раз перечитывая билет, не мог понять, о каком веке надо рассказывать. Мне было то жарко, то холодно. И в конце концов я рассказал о том, что было на сто лет раньше. Принимавший экзамен заведующий кафедрой, фронтовик все понял и с участием спросил:
– Тяжело тебе, понимаю. – А потом поставил мне тройку.
Но я уже знал, что поступил.
Во дворе стояли абитуриенты и ожидали решения приемной комиссии. Ко мне подошли Ася и ее мама.
