– Тогда ладно, – сказала Фэй, и в ее печальном сердце затеплилась искорка надежды и мужества. – Посмотрю.
– Вот и молодец! – сказала Мира.
Лиза с мамой тоже ходили в тот вечер в кино – они всегда ходили в кино по субботам. Иногда отец Лизы составлял им компанию, смотря по обстоятельствам.
– Подождем – увидим, хочет ли с нами твой отец, – сказала миссис Майлз дочери примерно за полчаса до того, как тому полагалось вернуться со скачек, на которых он убивал день и бог только знает (а вот миссис Майлз даже не представляла) какую часть зарплаты.
Она в очередной раз протерла рабочие поверхности кухни губкой и прополоскала ее. Лиза села за стол.
– Надеюсь, работа тебя не слишком изматывает, Лесли, – сказала мама, осторожно поглядывая на дочку. – Я-то надеялась, ты хоть чуть-чуть поправишься теперь, когда с экзаменами покончено.
– Все в порядке, мам, – отозвалась Лиза. – Со мной все хорошо. В новом году поправлюсь, как работа закончится. Буду целыми днями сидеть дома, читать и толстеть.
– Вот умница, – сказала мама. – А я тебе шоколада куплю, чтобы легче шло.
– Ой, мам, спасибо.
У Лизы с мамой была общая тайна, такая страшная, что они почти не осмеливались обмениваться о ней не то что словом, но и взглядом: постепенно созревающий план, что, если Лиза и в самом деле получит стипендию на учебу, она так или иначе обойдет отцовский запрет и в следующем семестре отправится в Сиднейский университет. План этот зародился одновременно у обеих и потом словно бы повис у них над головами незримым розовым облачком, мерцающим по краям, слишком прекрасным, чтобы на него указывать, и слишком эфемерным, чтобы дать ему имя. Оно и сейчас витало над ними, когда каждая воображала себе Лесли, Лизу, пополневшей, окрепшей и студенткой. Сперва, однако, обеим предстояло перенести – и опять-таки тайно, молча и одиноко – мучительное ожидание результатов экзаменов, от которых весь план зависел. Ждать оставалось еще три недели.
– А вот и отец, – сказала миссис Майлз. – Посмотрим, что он захочет.
В кухню вошел отец семейства:
– Всем привет.
Целовать их он не стал, а остановился в дверях. Выглядел он крайне довольным, что и не удивительно: карманы у него были полны пятифунтовых банкнот.
– Хорошо провел день, Эд? – спросила миссис Майлз, подразумевая, понравились ли ему скачки.
– Недурственно, недурственно, – отозвался он, подразумевая: я выиграл больше сотни гиней, что хотя бы отчасти возместило те полторы сотни, которые я проиграл на прошлой неделе.
– Пап, пойдешь с нами в кино? – спросила Лиза. – Можем посмотреть…
И она перечислила, что показывают в округе.
– Да мне все равно, – вальяжно отмахнулся он. – Все равно. Вы, дамы, выбирайте. А перед началом можно китайского поесть. Что скажете? Лесли теперь работает, вот пусть и заплатит.
– Да ну тебя! – отозвалась миссис Майлз. – Лесли надо откладывать. Дома поедим. У меня припасены отличные бараньи отбивные.
– Прибереги отбивные на потом, – сказал мистер Майлз. – Я пошутил. Гуляем за мой счет. Идите-ка собирайтесь и вперед.
Они почти восторженно повиновались: подобные приступы хорошего настроения случались у мистера Майлза не так уж часто и заслуживали не только благодарности, но и торопливости. Лиза надела розовое платье и, посмотревшись у мамы в гардеробной в зеркало в полный рост, поймала себя на мыслях: «А оно не очень… не совсем… жаль, не…» – и поняла, что две недели работы в «Гудсе» каким-то образом изменили ее представления о том, что такое Красивое Платье. «Ну ладно, – сказала она себе, – я просто в кино с мамой и папой, не то чтобы…» – и осознала, что последние дни в голове у нее начали тесниться мысли о самых разных возможностях, самых-самых разных, и что жизнь, представленная в самых-самых разных возможностях, по-настоящему, зримо и ощутимо начинается именно сейчас.
Магда открыла огромные карие глаза навстречу ослепительно-яркому дню. Посмотрела на часы у кровати: десять утра. На миг задумалась, не встать ли и не пойти ли на мессу, но потом повернулась, чтобы еще немного доспать. «Видит бог, сон мне нужнее», – сказала она себе.
Меж Магдой и Господом существовало восхитительное взаимопонимание, это взаимопонимание было основой ее успеха в искусстве жить. У Штефана имелось столь же восхитительное взаимопонимание с самим собой – с тем же результатом. Не менее восхитительное взаимопонимание между Магдой и Штефаном являлось результатом самых разных факторов, как, например, того, что оба они сумели выжить в аду.
Проснувшись во второй раз, Магда увидела, что над ней стоит Штефан с кофейником и большой чашкой на блюдце.
– Мне тут пришло в голову, – сказал он, – что, если разбудить тебя сейчас – кстати, уже одиннадцать, – ты успеешь на мессу в полдень. Если захочешь, конечно.
– А-ах, – вздохнула Магда, потягиваясь. – Сперва налей мне кофе. А там уже буду думать.
Она села, вся – колыхание белых рук и атласной ночной сорочки, и Штефан налил ей кофе.
– Сейчас и себе принесу, – сказал он, выходя из комнаты.
