— Вот выйдешь замуж, будешь каждый день кормить, — лучезарно улыбнулся Алексей. — А пока пользуйся дамскими привилегиями!
— А я хочу сейчас покормить. Можно? — и улыбка какая-то с грустинкой.
— Ну, если очень хочется, то можно! — засмеялся Холмесов.
Некоторое время они молчали. Алексей наблюдал, как порхают руки Ларисы, споро сооружая лёгкий перекус, и в груди у него что-то будто ворочалось, вызревало.
— Ну, садись, — девушка тряхнула каштановыми прядями.
— Ну-ка, ну-ка… — Алексей с видом шеф-дегустатора оглядел стол. — Тээкс… крабовый салат… а это что?
— Тоже салат такой, из тёртой свеклы и яблока. У тебя же в холодильнике яблоко валялось.
— Вери-вери мач! Тээк-с… бутерброды, ну-у, это и я так могу…
— А что бы ты возжелал? — в глазах девушки уже густел смех.
— Бланманже! — заявил Холмесов безапелляционным тоном. — И этот, как его…
— От акулы жареный пупок, — подсказала Лариса, уже едва сдерживаясь.
— Нифига! Этот, ну… а! Студень из лошадиных мослов!
И они разом расхохотались.
— Ешь давай, «бланманже»! — Лариса подвинула к хозяину дома тарелку. — И попробуй сказать, что невкусно!
— И попробую! — решительно возразил Алексей. — Очень даже вкусно!
И они вновь рассмеялись.
Некоторое время они кушали почти молча, перебрасываясь отдельными незначащими словами. Теперь роли поменялись — Лариса, подперев рукой подбородок, наблюдала за тем, как Холмесов поглощает её готовку.
— Будешь так смотреть, я подавлюсь, — посетовал Алексей, энергично двигая челюстями. — Или того хуже, попрошу добавки.
— Да на здоровье, — улыбнулась она. — Мне нравится смотреть, как ты ешь. Открою тебе маленькую тайну — очень многим женщинам нравится смотреть, как кушают их дети и мужчины…
— Спасибо, всё было очень вкусно, — Холмесов промокнул губы бумажной салфеткой.
— Посуду потом сам помоешь, — Лариса встала из-за стола. — Пойдём.
И что-то такое было в её тоне, что Алексей без всяких шуточек подчинился.
В комнате гостья не спеша расстелила на диване постельные принадлежности, торчавшие из подголовной тумбочки — он молчал. Закончив, Лариса так же основательно, неспешно принялась раздеваться. Просто и естественно, как будто жили они вместе лет двадцать. Стянув трусики, села на постель.
— Иди ко мне, Лёша.
…
— Ну вот, собственно…
Ладнев слегка повернул картину, чтобы свет падал под нужным углом, и отступил на полшага. Светлана разглядывала стеклянную пластину, под солнечными лучами будто приобретшую объём. Обнажённая женщина, задорно улыбаясь, закинула руки за голову и изогнулась маняще-грациозно.
— Слушай… и это я?!
— Ну а кто ж ещё-то, — улыбнулся в заметно отросшую бороду художник.
— С ума сойти…
Женщина обернулась и порывисто поцеловала создателя шедевра.
— О как! — засмеялся художник. — Есть хочешь?
— Есть? Есть не хочу, при моей профессии это вредно, — натурщица улыбнулась. — Если, разумеется, не хочу стать моделью для почитателей творчества Рубенса.
— Тогда кофе! Ох, чёрт… кофе кончился вчера… Слушай, есть отличный зелёный чай!
— Это подойдёт!
Они сидели на кухне, пили чай и болтали, и Степан ощущал, как по миллиметру разжимаются стальные челюсти, незримо плющившие его день за днём.
— … Да, чуть не забыл, — он выложил на стол купюры. — Грасиас!
Некоторое время женщина смотрела на деньги, не прикасаясь к ним.
— Я не возьму, Стёпа.
— Вот те на! Обидеть хочешь.
— Нисколько. Не заставляй меня… пожалуйста.
— Так это же твоя работа. Ты чего, мать?
Долгое молчание.
— Да… работа. Мне повезло с этой работой, не находишь?
Она чуть усмехнулась.
— Альтернативы имелись куда как похуже. Бананами торговать на улице, или кондукторшей в трамвае… Проститутка? В моём возрасте конкурировать с пятнадцатилетними сосками дело безнадёжное.
— Ты говоришь страшные слова. Зачем столько цинизма?
Теперь её усмешка стала жёсткой.
— «Не мы таки — жисть така». Не я развалила эту страну. Не я позакрывала заводы. Не я сделала так, что деньги все у бандитов-депутатов-манагеров, а честным людям в лучшем случае корка хлеба с барского стола.
Пауза.
— Было ли мне стыдно, когда первый раз вышла голой на подиум, пред очи толпы студентов? Нет. У нас на заводе каждый год была медкомиссия. И раздеваться приходилось перед какими-то мятыми тётками, а то и похмельными мужланами в белых халатах. Терпеть, пока мужлан щупает груди, на гинекологическом кресле растопыриваться перед ним… Не пройдёшь комиссию, к работе допуск не получишь. И чем ребёнка кормить? И никому в голову не приходило, насколько всё это унизительно.
Она блеснула глазами.
— Страшная я женщина, да, Стёпа?
Вместо ответа он легонько провёл пальцами по её щеке.
— Слушай, а ты правда не продаёшь свои работы? — перевела она тему.
— Эти — нет.
— А на что ж тогда жить художнику?
— Ну ты даёшь, мать! — засмеялся Ладнев. — На халтурку, естественно. Летом особенно хорошо идут карандашные портреты гуляющих граждан.
