— Так что будешь представлен к правительственной награде, — тон генерала стал доверительным. — Вы свой долг Родине сполна отдали, ребятки, так что пора домой, в Россию. Конец твоей службе, лейтенант. А границу дальше пусть суверенные братья-таджики держат… раз уж взяли тот суверенитет, мля его тудыть…
— Служу Советскому Союзу! — Денис встал по стойке «смирно».
— Гм… — генерал закашлялся. — Ладно… Ты сейчас давай-ка в баньку, потом в столовке пообедаешь, а после обеда наша машина в Душанбе идёт. Подбросят тебя до вокзала. Да, после обеда сразу в канцелярию зайдёшь, документы твои будут готовы.
— Хорошо, товарищ генерал! Так точно!
— А на майора ты зла не держи. Работа у него такая, сам понимаешь. Не всегда можно сразу отличить зёрна от плевел, тскзть…
— Разрешите идти, товарищ генерал?
— Иди, лейтенант. В добрый путь!
Едва дверь закрылась, гэбист зашевелился.
— И всё же я бы не спешил с представлением, товарищ генерал…
— Закрой рот и включи мозги. Газетку внимательно прочёл? То-то. Ты думаешь, если тебя в ФСБ перевели, так и сам чёрт не брат? А ну как газетным фельетончиком дело не ограничится? Так что пусть получают свои медальки и по домам. Чем скорей отсюда свалят герои, тем спокойнее.
Огромные, нечеловечески прекрасные глаза смотрели сквозь стекло требовательно и печально. Именно так — требовательно и печально. Может ли человечий взгляд разом отражать столь малосовместимые чувства? Не знаю… может, наверное. А может и нет. Откуда ему, Степану Ладневу, знать? У людей такого взгляда он не встречал…
Только у неё.
Вздохнув, Степан погасил паяльную лампу. Рисунки на стекле имеют перед прочими многие неоспоримые преимущества — в частности, ни бумага, ни холст не в состоянии передать вот этот внутренний свет так, как стекло. И не так уж мало на свете художников, использующих это свойство. Акварель на стекле… вопиющее противоречие, если вдуматься, нелепость. Вечное стекло и эфемерная акварель… Что чувствует художник, осознавая, что всё сотворённое им переживёт создателя лишь на чуть? Бррр… мерзкое должно быть чувство…
Его же работам эфемерность никак не грозит. Древнее искусство инкаустики, «вжигания красок» как нельзя лучше подходит для вечности. Если уж рисунки неандертальцев, сделанные охрой на стенах пещер, продержались десятки тысячелетий, то минеральные краски, вплавленные в стекло, должны выдержать тех тысячелетий минимум триста-четыреста. А может, и миллион лет. Процесс раскристаллизации стекла — процесс воистину геологический…
Пластина специального жаро- и ударопрочного стекла остывала, издавая едва уловимые шорохи. Огромные глаза остроухой девушки смотрели с портрета требовательно и печально, и Степан улыбнулся ей. Всё нормально, Туи… Он всё-таки успел. Успел завершить свою последнюю работу.
— Привет тебе, прославленнейший мастер.
Оживший портрет стоял в проёме передней и улыбался. И глаза были вовсе не требовательными и отнюдь не печальными. Глаза эти лучились светом… и только опытный глаз художника мог заметить в этих зелёных глазищах-омутах тень тревоги, свернувшейся в ожидании, словно змея на дне высохшего колодца.
— Здравствуй, Туи, — ответно улыбнулся Степан. — Слушай, всё удивляюсь твоему искусству. Всё-таки три замка у меня в двери, и ни шороха. Как тебе удаётся?
— С замками? — в изумрудных глазищах обозначилась лёгкая насмешка. — Это не так уж сложно. В этом деле главное не обращать на замки внимание, вот и всё.
— Из тебя бы вышла изумительная воровка. Раз-раз, и в анналах банка…
— М? — в глазах-омутах зажглись озорные огоньки. — Нет, банк, это неинтересно. А вот если воровать по кухням нержавеющие ложки, и потом продавать их на «блошином рынке», разложив на расстеленной газете… да, вот это настоящее дело!
Гостья и хозяин разом рассмеялись.
— Чай? Кофе?
— Кофе со сливками и шоколадный торт. Он же шоколадный?
— Он не просто шоколадный, он ещё и большой!
— Вау!
Заваривая кофе, мастер улыбнулся своим воспоминаниям. Так уж вышло, что между парой бессмертных и мохнорылым эфемером сложились довольно доверительные отношения. Начало им было положено на выставке-биеннале, где художник Ладнев рискнул засветить свои работы. Уже тогда их было не так уж мало, однако маститые критики-эксперты восприняли необычные картины не то чтобы в штыки — в штыки, это было бы не так уж обидно — но скорее по Маяковскому: «… глядят как в афишу коза» Ладнев, в свою очередь, разглядывал снобов с усмешкой, точно любопытных персонажей кукольного театра. Чем, безусловно, экспертов-критиков здорово раздражал, снижая свой и без того невеликий тусовочный рейтинг.
И вдруг среди козьих взглядов и эстетствующе оттопыренных нижних губ мелькнула она. Да-да, именно так — сперва он заметил её, и лишь спустя секунд двадцать её спутника. Зеркально-тёмные очки скрывали глаза, но и того, что оставалось доступным взору, хватило. Сердце принялось бухать, точно молот, забивающий сваи, в ушах толчками зашумела кровь.
«Это ваши картины?» — голос с явственными хрустальными нотками мог свести с ума.
«Так точно».
«Вы хотите их продать?»
