– Одиночество, я вам скажу, молодой человек, самая страшная болезнь в старости. Страшнее, чем артриты, тромбофлебиты и всякие недостаточности, она разъедает из нутрии, как ржавчина. Жизнь превращается в клеть.
Глядя на пожилого доктора, в его осунувшееся лицо, слушая интонации, Егору становилось ясно, что он знает о чем говорит. В его глазах уже стояла тень старческой тоски и какого-то отрешенного безразличия. Егору стало нехорошо. На мгновение он сам ощутил дыхание гложущего одиночества и постарался сбросить жуткое наваждение.
– Вы, вернее, мы, запрос должны сделать? – поспешил Егор поменять тему. Он почувствовал себя дурно и хотел уйти. Слишком тягостно было находиться в одной комнате с покойником в той атмосфере, которая окружала. Слышать скорбный шепот за спиной и видеть престарелого доктора. В голове роился целый улей мыслей, хотелось разобраться во всем.
– Зачем запрос, завтра уже можете приходить. Тело подготовят… Хотя, не известно, что скажут в милиции. Ждем пока представителей. Задерживаются.
– Доктор упаковал статоскоп и положил в медицинский пластиковый ящик с большим красным крестом на боку.
– Позвоните сегодня. Думаю, уже будет ясно. Он пристально посмотрел на Егора.
– Может, вам нашатырь дать. Что-то вы, голубчик, бледны.
От этого «голубчик» Егору совсем стало дурно, он покачал головой и поспешил на улицу. – Мне уже лучше. – Протиснулся сквозь строй зевак. На лестничной клетке он услышал разговор двух женщин. Одна в возрасте, плотная, безликая, словно клубень картошки говорила.
– У него вчера, как раз день рождения был.
– Ай-яй, – вздыхала другая с сеткой на бигудях.
– Надож как. Вот, судьба. В рождение смерть подсунула.
– А она не спрашивает, когда…
Егор уже не слышал, он выскочил на улицу. За спиной громко хлопнула подпружиненная дверь. Он несколько раз глубоко вздохнул, перед глазами плыли черные круги. Почувствовал слабость, покосился на мокрую лавку, но садиться не стал. Быстрым шагом поспешил прочь. Он старался ни о чем не думать. Казалось, стоит остановиться, и лавина скверных мыслей настигнет и поглотит.
Когда почувствовал усталость, Егор замедлил шаг и осмотрелся. Он тяжело дышал, холодный воздух обжигал легкие. Парок вырывался из приоткрытого рта. Вспомнил о простуде и под самый подбородок подтянул бегунок на молнии куртки. Осмотрелся. Он шел по парку, к которому сходились почти все улицы центральной части города. Стояла оцепенелая тишина, где-то далеко каркали вороны. Доносился слабый гул моторов. В лужах отражалось небо. Сегодня оно хотя и было серое, но высокое, не отяжелевшее дождями.
Он все еще старался отодвигать тревожные мысли, но они все настойчивее довлели и отмахнуться уже не было сил. Первое, о чем он подумал, это слова двух женщин на лестничной площадке, «У него вчера, как раз день рождения был». «Получается, я его вчера одарил, так сказать, с подарком пришел – кулаком по физиономии. Он, наверное, считал вчерашний день особенным. Ждал поздравление, может, даже подарков. Чайник вскипятил… Меня, ждал. Угостить хотел… Данилкина, не могла сказать. И он ведь меня не заложил. Не стал звонить Червяку», – последняя мысль оказалась особенно жгучей. У Егора навернулись слезы, «А я ему на, в лоб. Рубашку белую, небось, самую праздничную, надел. А открыл сразу, только я постучал. Такое ощущение под дверью ждал. Ни черта, ни черта я ему не принес, за все время, даже чертов чупик. Ему ведь, так немного надо. А может и вовсе ничего, а просто внимание. Знать, что к тебе ходят не только по обязанности с продуктами по списку и бумажками всякими, а еще что-то от себя». В памяти всплыли слова седого доктора об одиночестве. Дорога расплылась, все краски смазались. Рыба плыла. Егор вытер глаза. «Все, хватит сопли развозить. Умер и умер, что теперь. Блин, – он остановился. – Я бумаги не забрал. Что делать? Меня Червяк с дерьмом съест, если ему Данилкина пожалуется. Надо в кантору идти, сказать, что Сивков умер и бумаги куда-то сунул, а я не нашел. Да и искать не дали. Милиции понаехало, скажу, всех выперли».
