– Я у вас спрашивала, – послышался за спиной протяжный немного сонный голос женщины. – Вы кивнули. Сто рублей с вас.
Егор, молча, достал купюру и передал женщине.
– Спасибо, – буркнул он и недовольный покинул парикмахерскую.
– Егорка – штаны горкой, фельдибобер чертов, заходи. Тышшу лет тебя не видел. Куда запропастился, соколик? – несмотря на ироничное приветствие и оптимизм в голосе, Богдан выглядел усталым и как будто еще сильнее сгорбленным. При первом же взгляде Егор отметил седую щетину, покрасневшие глаза. Таксист тяжело со свистом дышал и выглядел столетним стариком. Сильно припадая на сломанный протез, одной рукой опираясь на трость, другой придерживаясь за стену, Богдан пробирался на кухню.
Он грузно осел на стул, вцепившись в край стола. От напряжения его рука дрожала, а пальцы побелели. Жмурясь от боли, он устроился на табурете. Выставил вперед искалеченную ногу, оперся спиной о подоконник, достал из нагрудного кармана «изодрин» и три раза брызнул в рот, шумно втянул аэрозоль. Закрыл глаза.
С минуту они сидели молча. Егор заметил, что поручень над табуретом оборван. Оборванная штора свисала тряпкой, едва удерживаясь на двух последних петлях. Хрустальной вазы на подоконнике не было, как и сахарницы на столе. Вместо нее стояла литровая стеклянная банка наполненная белым песком. На стыке плинтуса с полом поблескивала полоса, словно оброненная нитка бус из белых кристалликов и осколков стекла. Из-под шкафа торчал кончик ложки.
– Видал? – Егор вздрогнул и посмотрел на Богдана, тот закатил глаза к потолку и смотрел на обрывок веревки. – Как куль дрепнулся. Лопнула, тока собрался зад усадить, она дрысь, и я кондебобер инвалидский трамбую доски. Все, все кругом сгреб. Час после убирался, кандебобером ползал. Во так вот. – Таксист наклонился, тяжело задышал, задрал брючину, демонстрируя протез замотанный изолентой. Из-под тугой черной оболочки проступала жестяная накладка, – видал какой? Совсем сломался. Шатается, хожу, как на пружине. Зад до сих пор ломит.
– Соболезную, – Егор сочувственно посмотрел на старика.
– Что мне соболезновать, я, что откинулся? А? Так, бампер малость помял. Кто это тебя так обкорнал? – тусклая улыбка шевельнула уголки его толстых губ.
– Да, в парикмахерскую зашел на Чапаева. Знаешь, в старом доме таком с белыми наличниками.
– У нас здесь кругом старые дома и с белыми наличниками. Я догадываюсь, о каком ты говоришь. Стригальню на Чапаевке кто не знает? Там смотря на какую парикмахершу нарвешься. Тебе, наверное, повезло на «мочалку» на тетку такую полудохлую нарвался. А там есть молоденькая с черными волосами. Вот она нормально ножницами машет, – сипел Богдан, тяжело дыша, словно переел. – Ты чего пришел то?
– Пенсию принес, кое – какие продукты и лекарства для сна, как обещал. – Егор полез в карман.
– Для сна это да. Дело хорошее. Совсем вымотался. Руки трястись стали. Смотри, – инвалид вытянул вперед руку. Его толстые шишковатые пальцы с темной полоской под ногтями мелко дрожали. – Другая так же. Совсем ни в одном глазу. Только вроде задремлю, бац, словно кто по мозгам вдарил. Глаза открываю и все, до самого утра кандебобером. Может днем час киморну и все. Мука, Егорка, – Богдан тяжело засипел. Отдышался и продолжил.
– Сам знаешь, когда не выспишься, голова чумная, словно мешок от пылесоса, мозга не соображает, гудит. Во, смотри. – Богдан подался к Егору, выкатывая глаза. Белки были розового цвета. Что-то в этой картине Егору показалось знакомым. Где-то он уже подобное видел. Выкаченные розовые белки, черные расширенные зрачки с рваной радужкой, оттянутое, с ярко – красной жилкой веко.
– Во как, – Богдан проморгался, словно вставляя глаз на место, – Давай, где там мои таблеты.
Егор выудил из внутреннего кармана куртки деньги, завернутые в ведомость.
– Вот, твоя пенсия. Шесть тысяч, пятьсот…
– Кондебобер с пенсией, никуда не денется, лекарствочки гони. Я прямо сейчас и хлопну.
Егор посмотрел на Богдана, положил деньги на стол и снова запустил руку в карман – «Сонные» называются. Но это ерунда, я так, на всякий случай взял, вот тебе своих прихватил «атаракс» называются. Пожалуй, покруче будут.
– Добре, – Богдан с поспешностью загреб трясущейся рукой пластиковый пузырек с таблетками и отрезанную строчку кластера.
– Сколько? – спросил он, выдавливая на широкую ладонь «атаракс».
– Одной хватит. Скажи, если поможет, я еще принесу.
– Поможет, – уверенно сказал Богдан, не запивая, проглотил лекарство. – И этих горошков еще. Тожа одну. – Закинул голову и выпил.
– Сонные я уже пивал. Эту туфту с валерьянкой они всем впаривают. И стоит сто тридцать рублев. А? Где у людей совесть? Вроде почти врачи, етить вашу, фармоцевты. Ты давай, это не расслабляйся, – вроде, как уже приободренный в предвкушение лечебного эффекта громче засипел Богдан. – Чайник ставь, варенье лопать будем.
Он прерывисто быстро засипел, вздрагивая всем телом. Егор догадался, что он смеется.
– А у меня Сивков умер, – между шумными хлюпаньями чаем печально проговорил Егор.
– Кто это? – Богдан поставил чашку на стол.
