– Я не хочу уезжать. Тут я всех знаю, меня знают. Страшновато уезжать. Новое место, знаешь, ко всему надо привыкать. Без друзей…, – она пристально посмотрела на Егора.
– Будешь звонить?
– Конечно. Если захочешь, я и приехать смогу. – Внутри разливалась ноющая грусть.
– Здорово. Я думаю, вернее, надеюсь, что мы в отпуск будем к бабуле приезжать.
– Да, хорошо было бы.
Повисла томительная пауза.
– Мне пора, – она махнула футляром со скрипкой.
– Ирина Федоровна ждет. Рада была тебя увидеть. Она снова улыбнулась.
– Позвоню обязательно. Говоришь через неделю?
– Нет, на следующей неделе уезжаем. Уже контейнер у подъезда стоит. Мама вещи пакует.
– А, ну да, точно. На следующей, значит. Я позвоню. Пока.
Настя обошла Егора и пошла дальше по тротуару вдоль коричневого покосившегося забора.
– Черт, черт, идиот. Господи, на кого ты похож! – Егор скрипел зубами, то и дело задирал ноги, чтобы убедиться, что грязь на подошвах и испачканная брючина не так уж сильно бросаются в глаза. Он свернул за первый же дом и о траву стал зло, усердно вытирать ботинки. «Она на этой неделе уезжает. Может, видел ее в последний раз. Таким она меня запомнит. Надо было в кафе ее позвать или проводить хотя бы. Но куда в таком виде. Блин. Настоящий бомж. Как она еще разговаривала со мной? А может, ее встретить после музыкалки и предложить в кафешке посидеть или проводить? Пока она «пиликает», сгоняю домой, переоденусь, побреюсь. Он провел рукой по подбородку – зашуршала щетина. – Вряд ли, Данилкина насовала бумаг целый вагон, а я еще даже на них не глянул. А Червяков застукает, мне хана. Я лучше вечером Насте позвоню». Егор придирчиво осмотрел мокрые ботинки. Они блестели от воды. По подошве тянулись грязевые разводы. Еще мазнув несколько раз по мокрой траве, достал из внутреннего кармана бумаги и принялся разбираться со списком.
Он проходил мимо двухэтажного красного дома, с глубоко посаженными узкими окнами, когда его взгляд скользнул по крыльцу в две ступени, кованым перилам и остановился на ржавой вывеске, написанной на старинный манер с завитушками «парикмахерская». Под надписью раздвинутые ножницы и гребень. Тишина, негромкая музыка из динамика радиоприемника, яркий свет и пустые кресла подвигли Егора окликнуть парикмахера. Из-за занавески вышла пожилая полная дама в стоптанных тапочках, хлопковых колготах телесного цвета с «пятками» на щиколотках, в зеленом халате с засалинами на животе.
– Присаживайтесь, – сказала она скучным голосом, махнула рукой на кресло и посмотрела в узкое окно. «Неряшливая», – подумал Егор. Ему стало не так стыдно за грязные волосы и за свой вид в целом.
Большое зеркало наполнилось Егором и светом. Парикмахерша накинула на него цветастый полиэстеровый фартук с липучкой на шее. Секунду примерялась, щелкая ножницами в согнутой руке, и держа расческу в другой. Затем набросилась. Пыхтела и топталась вокруг, собирала меж пальцев волосы и кромсала, расчесывала, собирала и кромсала. Только волосы щекотно осыпались на уши. Он не обращал внимания на мастера, а рассматривал себя в зеркало, разглядывал невесть откуда взявшиеся морщинки у глаз, двухдневную щетину, особенно не понравилась длинная волосина, выросшая на переносице. «Наверняка Настя ее видела», – с горечью подумал Егор. Но больше всего его расстроили глаза. Покрасневшие белки, воспаленные веки, темные круги и какая-то в них тяжесть, усталость. Цвет кожи желтоватый, губы сухие. Сильнее выступали скулы. Он как будто вернулся из долгого изнурительного скитания. Отражение в зеркале было удручающим. Сравнил себя со стариком и мысли свернули на печальную дорожку в квартиру мертвого Сивкова, к докторам «скорой», чинно и обыденно регистрирующим смерть, к скорбному шепоту соседей за спиной, к распахнутой клетке, к раскачивающимся за окном голым ветвям сирени, которые скреблись в стекло костлявыми пальцами.
«Их к нам подселяют». Что – то было в этих словах таинственное, неуловимое, непонятное. Егор это чувствовал, но не мог понять и мучился от этого. Под убаюкивающее жужжание машинки, приятную массирующую вибрацию на голове его веки прикрылись, мысли потеряли подвижность и потекли вяло. Он впал в полуоцепенение. Располосованное кровавое лицо Сивкова встало перед глазами. Отчетливо виделись капли крови на усах. Она загустела и стала красным пластилином. Вытекший глаз не казался жуткой раной, словно не человека кромсали, а манекен. Порез, глубоко распоровший бровь и нижнее веко виделся гуттаперчевым. Лохмотья кожи…
– С вас сто рублей.
Егор встрепенулся, словно его ткнули палкой в бок.
– Сколько? – он суетливо высвободил из-под фартука руку, вытер слюну, скопившуюся в уголку губ. Женщина с инфантильным лицом, делая вид, что ничего не замечает, разъединила липучку и сняла с него цветную накидку.
Егор посмотрелся в зеркало. Он попросил «покороче», но не думал, что на столько. Уши казались оттопыренными, а шея тощей и длинной. Он провел рукой по голове. Короткие волосы защекотали ладонь.
