«Большие тёмные подземные комнаты, где в нишах, подобно восставшим призракам, стоят тела, покинутые душами, одетые, как в день своей кончины. Из их мёртвых мускулов и кожи искусство прогнало и испарило всякий след жизни, так что их тела и даже лица сохраняются веками. Смерть смотрит на них и ужасается своему поражению. Когда каждый год падающие осенние листья напоминают нам о скоротечности человеческой жизни и зовут нас посетить родные могилы и пролить на них слезу, тогда благочестивая толпа наполняет подземные кельи. И при свете лампад каждый обращён к некогда любимому телу и в его бледных чертах ищет и находит знакомые черты. Сын, друг, брат находит брата, друга, отца. Свет лампад мерцает на этих лицах, забытых Судьбой, и иногда как будто трепещущих… И лишь тихий вздох или сдержанное рыдание звучат под сводами, и эти холодные тела будто отзываются на них. Два мира разделены ничтожной преградой, и Жизнь и Смерть никогда не были так близки».
Потрясённая этим рассказом, сидела Мария с опущенной головой. Никогда ни один мужчина не мог произнести в её присутствии ничего похожего. Для чего это? Приходить и смотреть на то, что когда-то было любимым человеком? Но ведь перед тобой всего лишь скелет, прах, лишённый жизни и эмоций. Фото на памятнике, и то лучше. Нет, она бы никогда не согласилась – выставлять на всеобщее обозрение собственный тлен.
Скрыть от Елены эти встречи с Джакомо было невозможно, и однажды та предложила:
– А не привести ли тебе его сюда?
Мария вдруг почувствовала, что совсем не хочет, чтобы здесь, вместе с сокамерницей, они занимались любовью с человеком, который незаметно стал ей дорог и которого она ни с кем делить не желала. Елена должна скоро освобождаться, она уже несколько лет не знала мужчин, неизвестно, как поведёт себя.
– Нет, он сюда не пойдёт и с обеими не будет, – ответила резко.
– Ну, это ваше дело, – Елена обиженно отвернулась, и Мария каким-то внутренним чувством уловила необъяснимую тревогу.
При следующей встрече она высказала Джакомо свои неясные подозрения, но он успокоил:
– Не тревожь себя, в следующий раз я обещаю принести тебе сюрприз.
В ту ночь они никак не могли расстаться, Мария уже выходила, но вдруг порывисто обернулась и бросилась на шею Палетти. Всё целовала и целовала его, как будто видела в последний раз.
– Светает, Мари! – Он отстранил её от себя и ласково провёл рукою по плечам и груди. – Увидимся через день.
Но увидеться вновь им больше не довелось. Мария поняла, что произошло, лишь тогда, когда Джакомо больше нигде не появился. Она спросила у женщин из охраны, и они подтвердили, что его перевели в другое место, какое – никто не знал. То, что выдала их тайну Елена, у неё почти не оставалось сомнений, но добиваться от сокамерницы признания в этом не стала. Просто они почти прекратили разговаривать между собой. Вскоре Елену освободили, она собрала свои нехитрые вещи и ушла, не попрощавшись.
Летом 1914 года началась война, и Мария сразу для себя решила, что пойдёт на фронт. Она вспомнила Эмилию, как она героически сражалась с японцами и получила награду – орден Святослава. Вот бы и ей так, тогда эти газетные болтуны перестанут называть её всякими грязными словами.
Тарновская предпочла забыть о том, что именно она подтолкнула Эмилию к смерти, дав ей вместо лекарства яд, приготовленный Прилуковым. Правда, об этом так никто и не догадался. Родственники пытались добиться эксгумации и вскрытия тела её на предмет определения причины смерти после ареста подследственных, но итальянцы отказали, не желая продлевать и так затянувшееся следствие.
– Запишите меня на приём к начальнику.
– По какому вопросу?
– Я хочу поговорить о досрочном освобождении.
– Хм-м! – Секретарша иронически посмотрела на заключённую. – Этот вопрос начальник единолично не решает.
– Но пишет характеристику в комиссию, на основе которой она и выносит решение, – не осталась в долгу Тарновская.
Секретарша уткнулась в журнал:
– Начальник принимает только раз в неделю в среду. В десять часов вас устроит?
– Устроит.
Через три дня Мария сидела напротив пожилого уже человека, который ничуть не изменился за прошедшие четыре года.
– А вы ничуть не изменились, сеньора Тарновская, даже стали как будто ещё лучше выглядеть, – озвучил начальник мысли, сидящей перед ним женщины, только обращённые к ней. – Я мужчина и вполне понимаю тех, кто проходил с вами по этому делу. Так какой у вас вопрос?
– Началась война, и я хочу пойти на фронт медсестрой. У меня есть большой опыт в этой области. Могу ли я рассчитывать на досрочное освобождение?
Начальник задумчиво смотрел на Марию:
– Это похвально. Такое желание говорит о том, что вы пересмотрели своё прошлое поведение и являетесь патриоткой своей страны. Я не возражаю против этого. Мы переведём вас в отделение досрочного освобождения. Ничего там особенного нет, но поведение должно быть безукоризненным. В течение некоторого времени мы будем наблюдать за вами, потом передадим материалы в комиссию по досрочному освобождению.