– Я много читала по истории, – ответила чернокожая женщина. – Я считаю, если ты не знаешь ничего о прошлом, у тебя нет будущего.
В надежде, что она снова сможет дышать самостоятельно, ей откачивают жидкость из легких. Перед началом процесса, во время и после него она просто лежит, бессильно распластавшись по кровати, и испытывает примерно те же ощущения, что в середине беременности, только ее толкают изнутри не внизу живота, а выше и чаще. Будто кто-то крохотный колотит ее в припадке истеричной ярости.
Воспоминания о беременности вызывают слезы, но они проступают так медленно, что все еще текут, когда боль уже позади. В организме осталось слишком мало жидкостей.
Во рту пересохла. Кожа сухая, как бумага.
Руки и ноги отекают и немеют.
Когда действие эндорфинов, которые ей вводят, начинает ослабевать, она чувствует булавочные уколы боли внизу живота, там, где моча спускается по мочеиспускательному каналу к катетеру.
Желудок пуст и поэтому болит. Она чувствует, как ее от этого подташнивает.
Когда ей снова вводят эндорфины, это напоминает возвращение в сад или ночное путешествие на пароме через Босфор. Черная вода и веселые городские огни. Один раз у нее возникает очень реалистичная галлюцинация, будто паром причаливает в Кадыкее, а на берегу ее ждет Марсалис. Темный и тихий под горящими над головой лазерными лампами.
Он протягивает к ней руку.
Выныривая из грезы в боль, которая ржавыми крючьями тащит ее к поверхности, она испытывает внезапный болезненный страх, вспомнив, где находится и что с ней. Из тела торчат дренажные трубки, жидкости сбегают по ним в прозрачные пакеты. Несвежие простыни, медицинские аппараты, словно несущие караул у постели. И сокрушительная, всеобъемлющая, бессильная ярость от того, что она все еще привязана к этому бесполезному телу.
Он пытался работать.
Севджи подолгу колыхалась на зыби эндорфиновых волн, которые, предположительно, уносили ее куда-то, где царят мир и покой. Он обнаружил, что вполне способен покидать ее в это время, выходил из палаты и подолгу тихо беседовал с Нортоном, сидя в холлах или прохаживаясь по тихим ночным больничным коридорам.
– Я сегодня днем кое-что припомнил, – сказал он как-то функционеру КОЛИН. – Когда сижу тут, вечно всякое дерьмо в голову лезет. Когда мы с Севджи встречались с Манко Бамбареном, он узнал эту куртку.
Нортон уставился на рукав с оранжевой полосой, который Карл сунул ему под нос.
– И что? Стандартная одежда республиканской тюрьмы. Я думаю, любой преступник Западного полушария знает, как она выглядит.
– Она не совсем стандартная. – Карл повернулся, чтобы показать Нортону надпись на спине. Тот пожал плечами:
– Ну да, «Сигма». Ты знаешь, сколько тюрем Иисусленда они обслуживают? Они вторые или третьи на рынке по работе с местами заключения. Уже даже на побережье торгуют.
– Да, но Манко сказал, что какой-то его родственник сидел именно в тюрьме штата Южная Флорида. Может, нам не так просто развеять дымовую завесу вокруг Изабелы Гайосо, но уж прочесать тюремную документацию мы способны. Не исключено, что так удастся выйти на этого парня. Не исключено, что он расскажет нам что-нибудь полезное.
Нортон кивнул, потер глаза:
– Ладно, можно глянуть. Одному Богу известно, на что я готов сейчас пойти, лишь бы отвлечься. Ты знаешь, как его зовут?
