Ей хотелось отвести взгляд, но для такого усилия она была слишком сонной. Глаза словно не хотели больше вращаться в глазницах. Это напоминало выходной, который она как-то в юности провела в Квинсе, залезая воскресным утром в постель, когда солнце уже встало, усталая после ночи, проведенной в клубе за рекой. Такси до дома, девчачья суета, сменившаяся задумчивой тишиной отходняка, пока они ехали по молчаливым улицам, высаживая по дороге подруг. Попытка незаметно прокрасться домой, ключ-карта царапает замок, и, конечно, тут как тут Мурат в пижаме, он уже встал, вышел в кухню и теперь старался не выглядеть шокированным, но не преуспел. Она улыбается шаловливой улыбкой, утаскивает с его тарелки кусочки сыра и оливки, отхлебывает чая из его чашки. Его руки зарываются ей в волосы, взъерошивают их, тянут ее в объятия. Крепкие медвежьи объятия, и его запах, и щетина, царапающая щеку. Потом подъем по лестнице в свою комнату, отчаянная зевота, заплетающиеся ноги. Она останавливается наверху, смотрит вниз и видит его у подножия лестницы, а Мурат глядит на нее с такой гордостью и любовью на лице, что усталость отступает, а сердце переполняет боль, как от свежей раны.
– Тебе лучше поспать, Севджи.
Все еще ощущая эту боль, она забирается в постель, по-прежнему полуодетая. Занавески не задернуты как следует, в комнату падают косые солнечные лучи, но она чувствует, что это ни хрена не помешает ей уснуть. Ни хрена не помешает…
Солнечный свет снаружи.
Боль забыта. Начинается долгий, теплый спуск, скольжение туда, где не нужно ни о чем беспокоиться.
Палата и все, что в ней, плавно исчезают, будто Мурат прикрыл дверь ее спальни.
Когда все было сделано, когда глаза ее наконец закрылись навсегда и дыхание остановилось, когда Мурат Эртекин с безудержными рыданиями склонился над ней, проверил пульс на шее и кивнул, когда все было кончено, и от Карла больше ничего не требовалось, он вышел из палаты.
Он оставил Мурата Эртекина сидеть возле дочери. Оставил Нортона стоять у постели и дрожать, будто он – телохранитель с внезапно подскочившей температурой, который все равно продолжает выполнять свои обязанности. Он вышел и в одиночестве двинулся по коридору. Ощущение было таким, будто он брел по колено в воде. Вокруг него сновали люди, проходили мимо, сторонясь при виде его лишенного выражения лица и механической походки. Позади никто не суетился, не паниковал, не было никаких признаков лихорадочной деятельности – Мурат знал, как справиться с медицинскими аппаратами, чтобы те не подняли тревогу, когда все показатели жизнедеятельности Севджи сошли на нет.
Скоро все и так станет известно. Нортон пообещал с этим разобраться. Это его часть работы – Карл уже сделал то, что умеет лучше всего.
Он шел прочь.
За ним неотступно следовали воспоминания.
– Не знаю, что дальше, – говорит она, улыбаясь, когда наркотик начинает действовать. – Но если примерно вот так, как сейчас, то хорошо. – И потом, когда ее веки начинают тяжелеть, добавляет: – Наверно, я снова встречусь со всеми вами в саду.
– Ага, со всякими там фруктами и ручьем, который бежит за деревьями, – говорит он ей, хотя губы кажутся какими-то чужими.
