– Нет. Может, его фамилия Бамбарен, но я сомневаюсь в этом. Судя по тому, как Манко о нем говорил, он не из близкой родни.
– А мы знаем, когда он сидел?
– Нет, но я думаю, недавно. «Сигма» заключила контракт с тюрьмой Флориды от силы лет пять или шесть назад. Вот за это время и нужно проверять.
– Может, Бамбарен перепутал, и его родственник мотал срок в какой-то другой республиканской тюрьме, которая тоже сотрудничает с «Сигмой».
– Не думаю, что у Манко Бамбарена могут быть неполадки с памятью. Эти ребята не склонны к забвению и прощению, особенно если дело касается семьи.
– Хорошо, предоставь это мне. – Нортон бросил взгляд назад, в тот конец коридора, где находилась палата Севджи: – Слушай, я тут со вчерашнего утра. Мне надо поспать. Ты сможешь с ней остаться?
– Конечно. Я тут для этого.
Нортон посмотрел на него напряженным взглядом:
– Ты позвонишь мне, если что-нибудь…
– Да. Я тебе позвоню. Пойди отдохни.
Что-то произошло между ними в этом слабо освещенном больничном коридоре, что-то непонятное, не поддающееся определению. Потом Нортон кивнул, стиснул зубы и направился по коридору к выходу.
Карл, сложив руки на груди, смотрел ему вслед.
Позже, когда он сидел у ее постели в сизом сумраке ночного освещения, окруженный тихо работающими машинами, ему показалось, будто Елена Агирре беззвучно проскользнула в палату и остановилась за его спиной. Он не стал оборачиваться. Так и смотрел на болезненно-желтоватое, изможденное лицо на подушке, на то, как едва заметно поднимается и опускается под простынями грудная клетка. Теперь казалось, Агирре так близко, что сможет положить ему на затылок свою прохладную руку.
– Мне было интересно, когда же ты появишься, – тихо сказал он.
Севджи очнулась от сна в одиночестве, выброшенная на берег отхлынувшей волной эндорфинов, понимая со странной ясностью, что время пришло. Прежний головокружительный ужас исчез, поглотил сам себя, потому что у нее не осталось больше сил, чтобы его поддерживать. Наконец-то усталость, злость и боль стали сильнее страха.
Это было именно то, чего она ждала.
За окном уже наступило утро и пыталось пробраться в палату. Мягкие косые лучи солнца заглядывали в зазор между старомодными занавесками, которые раздвигались и задвигались вручную. Совсем недавно между вбросами эндорфинов в кровоток она ждала, когда же ночь наконец закончится, и это ожидание, казалось, растянулось на болезненную, невыносимую вечность. Севджи полежала еще немного, глядя, как пятно теплого света ползет к изножью кровати, и размышляя, потому что ей хотелось быть уверенной в своем решении.
Когда дверь открылась и в палату вошел Карл Марсалис, решение было таким же твердым, как и в момент пробуждения.
– Привет, – мягко сказал Карл, – а я выходил душ принять.
– Да ты, блин, счастливчик, – хрипло проговорила она, ужаснувшись попутно, как сильно завидует этому простому удовольствию. По сравнению с этой завистью чувства к Ровайо показались сущим пустяком.
Карл улыбнулся, то ли не заметив ее интонаций, то ли заметив, но пропустив мимо ушей.
– Я могу что-нибудь для тебя сделать?
Он каждый раз задавал ей этот вопрос. Она встретилась с ним взглядом, собралась с силами и твердо кивнула:
– Да, можешь. Вызови, пожалуйста, отца и Тома.
Улыбка исчезла с его лица. Мгновение он стоял неподвижно, глядя на нее сверху вниз. Потом кивнул и выскользнул за дверь.
Как только он вышел, сердце Севджи будто забилось где-то в горле, пульс гремел в висках. Примерно то же она ощущала, когда она, патрульная-новичок, первую пару раз вытаскивала на улице табельное оружие: внезапная ясность, непосредственно перед тем, как ситуация резко ухудшится. Ужас последних истекающих секунд, вкус непреклонного решения.
Но когда Карл вернулся с остальными двумя мужчинами, она уже заперла эти чувства глубоко внутри.
– С меня хватит, – сказала она им, и ее голос, больше похожий на сухой шепот, был таким глухим, будто звучал только у нее в голове: – Пора.
Никто из них ничего не сказал. Похоже, это не стало неожиданностью.
– Папа, я знаю, ты сделал бы это для меня, если бы смог. И ты тоже, Том, я не сомневаюсь. Я выбрала Карла, потому что он сможет, вот и все.
Она сглотнула, почувствовав при этом боль. Подождала, пока боль стихнет. Тишину вокруг нарушало лишь пощелкивание и шипение медицинских агрегатов. За дверью, в коридоре, больничный день еще только начинался.
– Мне говорили, что меня можно поддерживать в таком состоянии, по меньшей мере, еще месяц. Папа, это правда?
Мурат опустил голову и издал какой-то сдавленный звук. Резко кивнул, и из его глаз полились слезы. Севджи неожиданно поняла, что, как ни странно, жалеет его куда больше, чем себя. Также неожиданно пришло осознание, что страх почти исчез, его вытеснили боль, и усталость, и раздражение, которое она испытывала от всего происходящего.
–
Карл кивнул.
