Но все это нормально, раз обусловлено природой. Поэтому Александр их и не винил.
Многие, Саша знал, вступают в сексуальные контакты, в браки, заводят детей и не знают, что
Раньше он не планировал жить долго. Нет, убивать себя не хотел. Думал, судьба разрешит все сама. С помощью пьяного за рулем, обколотого урода с ножом, да мало ли… Судьба и разрешила, только по-своему.
До Катастрофы он смотрел смерти в лицо лишь однажды. А после — наверно, сотни раз. Но она всегда говорила: «Подожди, сынок». Теперь он мог бы сказать, что знает, для чего.
Весь в слезах и соплях от пьяной истерики, он был сам себе противен.
— Возьми себя в руки, лузер поганый. — Данилов посмотрел в зеркало на распухшую кривую физиономию. — Ты — это не я. Я вышел один на один против медведя… Испугался, конечно, что греха таить, чуть в штаны не наложил. Но сумел преодолеть страх и победил. Я мужчина, воин, убийца, а не школьник. Сгинь, пакость.
Человек в зеркале на бойца был мало похож. Но Саша знал, что это всего лишь алкоголь. Паленый. Даже настоящий не «прибавляет» веселья, а только заостряет состояние человека, а оно у него и до приема было в минусе. А уж эта дрянь по действию на неподготовленный организм сравнима с тяжелыми наркотиками.
Наконец аутотренинг помог. Невидимая рука, сдавившая горло и грудь, разжала пальцы.
Вроде бы Настя подходила ему по всем статьям. Одна беда: она была слишком занята. Александр не мог понять одного: почему она сразу не сказала, что живет с Антоном? «А потому, — ответил он сам на свой вопрос, — что это не твое собачье дело».
Сердце очень хрупкая вещь — оно бьется, вспомнил он старый каламбур.
У нее было кольцо на пальце, которое ты, слепой, просто не заметил. А может, думал, что оно просто так, как напоминание о ком-то из старой жизни, кого уже нет? Так вот, ничего в этом мире не бывает просто так, пора бы это понять.
И вообще, вокруг полно свободных девушек. Неважнецкие, конечно, и старше тридцати, но есть. Почему обязательно чужая жена, да еще такого человека?
Данилов представлял себе правила жизни в патриархальном обществе и понимал, что местному начальству шекспировские страсти не нужны. Тут разбитым лицом не отделаешься. Если о его увлечении узнают, могут и на выход указать. Семья как ячейка общества для них священна.
Отстраненным взглядом социолога он видел, что наступают времена, когда супружеская верность станет, страшно сказать, нормой. Измены, конечно, никуда не денутся, но отношение к ним изменится в корне. На добрачные связи наложат табу, особенно для женщин. А «сожительство» станет вообще нонсенсом. Как и свингерство, фрилав, педофилия. За последнее вообще будут сжигать. Или сажать на кол. В мире без порножурналов и сайтов знакомств жить будет скучнее, зато, наверно, праведнее.
На всякий случай Александр поставил рядом с кроватью ведро, но дурнота уже отступила.
— Долбаный бразильский сериал, — пробормотал он, обращаясь к стене. — «Мария, я люблю вас… О, Луис Альберто, и я тоже».
А ведь завтра надо было идти в школу. Хоть и не с утра, а после обеда, но все равно. И опять эти учебные планы, приторное лицо Алевтины Михайловны, «дружный» педколлектив, ученики, которые прекрасно понимают, что все, что рассказывает этот побитый жизнью скелет, им никогда не понадобится. И она тут как тут.
— Ну нет, — снова обратился он к потрескавшимся обоям. — Я не третий лишний. Это вы лишние.
Кто-то внутри него, которого Александр долго подавлял, взбунтовался. Измученный мозг выдал идею, которой уже почти неделю не могла разродиться. Саша даже удивился, как раньше гнал ее от себя.
«Да ты не просто лох, — подумал Данилов. — Ты Архилох. Был такой поэт древнегреческий. Вот примерно как ты. Герой он у тебя, значит? А я на помойке найден?»
Он не хотел идти в школу. Правда, если он забьет на эту обязанность, его отправят в трудотряд, где он будет копать те же траншеи, но уже в унизительном статусе нарушителя. Нет, так нельзя. Надо по-другому. Отказаться от учительства не получится. Надо просто доказать, что ты можешь выполнять другую работу.
Правда, для реализации идеи сначала следует проспаться. Если в таком виде он явится к заму мэра, тот отправит его разве что на чистку авгиевых конюшен.
Данилов выпил чаю, принял пару таблеток ношпы (иметь в частном владении лекарства запрещалось, но любой старался припрятать средства первой необходимости), доплелся до ванной в конце коридора и принял холодный, до ломоты костей, душ. Когда он лег в постель, на смену меланхолии пришло спокойствие, а следом, без интервала, — сон без сновидений.
Утром Данилов подал прошение перевести его в разведгруппу.
Богданов не удивился, будто давно его ждал.
— Что, романтики захотелось? — с легкой издевкой спросил он. — Дальних странствий, пыльных дорог?
