Рутина поглощала его, не выпуская из своих пут ни на минуту, он просиживал задницу на троне часами, выслушивая бесконечные жалобы простого люда, разъезжал по окрестностям, отсутствуя в замке неделями, вел чуть ли не с десяток встреч с лордами, банкирами, главами гильдий и прочими, а когда выдавалась минутка свободного времени, у него в мозгах ничего не работало, и Гриф медленно думал о бренности бытья, все больше впадая в это болото. Когда же он немного приходил в себя, то Таргариен пытался отвлечься, как-то разбавить все это, лишь бы не сойти с ума от тысяч мрачных мыслей, так и норовивших пожрать его изнутри.
Все же, он не был создан для правления, но кто другой сделает все это, если не он? Малый Совет и Арья тоже трудились, не покладая рук, и он прилагал больше сил, не желая их подвести. Часто он думал, что стоило бросить эти амбициозные проекты, что люди никогда не отблагодарят его, даже если он сделает их жизни лучше в сотни раз, а все лорды только ждут момента, чтобы всадить кинжал ему в спину. Семи Королевствам не нужны были просвещение, развитие, улучшение жизни народа, справедливость и суд.
Эта страна не нуждалась в нем.
Он был уверен, что после смерти все его начинания пойдут крахом, а вспоминать о нем будут, как о чудаке, не сладившего с аристократией. В точности, как об Эйгоне V. Еще придумают какое-то глупое прозвище…
Несмотря на показную веселость и легкомысленность, он был другим, но скрывал это, прежде всего, от самого себя. В конце концов, когда ты едва просыхаешь от похмелья, постоянно находишься на иголках, следя за языком, ищешь какие-нибудь сильные эмоции, предаваясь азарту охоты и стычек на грязных улочках, ходишь по борделям и берешь какую-то шлюху, едва ли зная ее в лицо, становится как-то плевать не то, что на окружающих, а на самого себя. Неважно кто ты, король ли, наемник ли, не имеет никакого значения вся твоя жизнь — ты просто растворяешься в этой жиже из похоти, пьянства и охотничьих инстинктов, чтобы на утро вновь беспрекословно и покорно исполнять свой долг честного и доброго правителя. И так, по кругу, день за днем, но и это надоедает, все меньше действует, а забот все больше, и становится невозможно избавиться от навязчивых мыслей о людях, которыми когда-то дорожил, о брате, которого уважал, о дочери, являвшейся единственным лучиком света в этом царстве тьмы, и о жене, которая так близко, но так далеко.
Эйгон думает, что скоро сопьется, попросту утопится в вине, и ему противно от самого себя. Кое-как он пытается выкарабкаться из ямы, слегка уменьшает нагрузку, пытается найти хоть что-то, за что можно цепляться и не впасть вновь в эту агонию. Мысль идти к ней появляется внезапно, и он гонит ее, зная, что жена презирает того человека, в которого он превратился.
Думается, она хотела бы стать женой Джона, такого ответственного и решительного, любимого ей. Нет, она должна была стать его, а вместо этого, ей достался бесхребетный Таргариен, сгибающийся под весом собственной короны, пустая марионетка в руках умелых кукловодов, совершенно никчемный, прямо как Узурпатор…
Да он и есть Узурпатор!
В конце концов, Блекфайры тоже могут стать драконьими всадниками, и никто не может быть полностью уверен в том, что он не является всего лишь самозванцем.
Эйгон и сам не уверен.
И чем он только лучше Роберта Баратеона или своего отца? Пожалуй, умей он петь и играть на высокой арфе, поехал бы на развалины Летнего Замка, да вот нет у него такого таланта.
Лишь боги знают, каких волевых усилий ему стоило заставить себя показаться на пороге покоев жены, где он не был больше года. В то время Гриф постоянно возвращался в стельку пьяным или вовсе не приходил, так что он поменял себе комнаты, не желая беспокоить Арью своими поздними приходами. Он был практически уверен, что она выгонит его и даже не пожелает выслушать, но не прийти не мог, ибо что-то мелкое и непонятное в груди тянуло его к ней, и где-то в глубине души он осмеливался полагать, что она поймет его, простит и успокоит.
Таргариен был готов к любому раскладу, и все шло к позорному изгнанию, но потом из серых глаз женщины, которая была в разы сильнее его духом, потекли слезы горечи и грусти, словно бы окатившие его шквалом ледяной воды. Что-то щелкнуло в голове, и все заботы отпали на второй план, а в голове билась лишь одна мысль:
Она не любила Джона. Все это время, с самого начала, ее сердце и душа принадлежали ему. Арья Старк любила его. Его, никчемного, безвольного, причинившего ей столько боли. А он был слеп, замкнувшись на собственных переживаниях и домыслах, не видел ее чувств.
В тот момент он чувствовал себя лучшим и худшим из людей, любил ее безгранично и ненавидел больше любого другого человека. А на следующее утро он наконец проснулся без пульсирующей головной боли и не выпил лечебного отвара, принесенного слугой.
