Заступив на пост, он последний раз предложил Баркенхольмскому гарнизону сдаться, на что получил закономерный отказ. Защитники резонно посчитали, что это не только навлечет на них позор, но и точно будет стоить им жизней.
Отказ Альшена вполне устраивал.
В ночь на третье марта 1435 года отдельные гуттские части приступили к тотальной зачистке форта и прилежащих укреплений. По команде, незадолго до полуночи, они получили подтверждение направления ветра и открыли баллоны с газами. По разным оценкам, суммарно в воздух в ту ночь было выпущено около тридцати тонн ядовитых газов. Ветер понес получившееся облако смерти на позиции, и к четырем часам утра начались смерти.
Гарнизон вымирал целыми окопами.
На трибунале солдаты, участвовавшие в последнем штурме, как один говорили, что не ожидали столь отвратительных последствий собственных действий. Они живописно рассказывали, какой тишиной и ужасом встретили их вымершие позиции. Лишь немногие из защитников успели понять, что происходит. Гутты брали окоп за окопом. Перешагивали через заполненные трупами и газом траншеи, и с каждым новым переходом становились все бледнее и бледнее. Немногие оставшиеся в живых защитники даже попытались дать бой у пустого хлебного склада.
Вот только силы были неравны. К пяти часам утра Альшен телеграфировал в столицу, что крепость и железная дорога под его контролем. Потери практически минимальны, как и количество пленных. То, что остатки газового облака отнесло на город, он разумно умолчал.
Сломать человека, который выжил после такого, практически невозможно. Инспектор медленно вытянул ногу и тяжело вздохнул.
— Ну, и как ты в это вляпался, Сэлл? Можешь не отрицать, тут все понятно, не будем тратить время друг друга, — сказал он тихо и спокойно.
— Я не понимаю.
— Ты все понимаешь. Смотри, как все будет: ты пойдешь в отказ, я выпишу ордер на твое задержание. Доктора, конечно, будут против, но рано или поздно ты окажешься в камере. Скорее всего, недели через две. Успеваешь за мыслью?
Валенберг молчал. Он отложил книгу и теперь полностью повернулся к гостям. Вторая половина лица у мужчины оказалась изуродована тяжелейшим химическим ожогом, а глаз явно не видел. Девушке стоило огромных усилий, чтобы не показать испуга или отвращения. Встретившись с ней взглядом, Сэлл попытался изобразить улыбку.
— К чему ты ведешь, Капеллан? — произнес он медленно, практически отдельными словами.
— К тому, что ты уже понял, Сэлл. Вы прокололись, и я вас всех посажу. Ну, тебя первым, если не будешь помогать. И уедешь ты на каторгу, лет на пятнадцать, если прокурор попадется добрый, а я в это не верю. Так что включи мозги и начинай говорить.
— Мне нечего вам сказать, инспектор. Вы ошиблись.
— Уверен?
В ответ последовало только сердитое молчание. Валенберг не собирался колоться. Все напрасно.
— Хорошо. — Инспектор поднялся со стула и подхватил трость. — Ты такой верный, что я это даже уважаю. Только… Вот о чем подумай — твои друзья верят тебе так же, как и ты им? Уверен в них?
— У меня нет друзей, инспектор. Я не буду больше с вами говорить.
— А я закончил.
Все трое гостей вышли в коридор.
— Инспектор… — начала д’Алтон, но Камаль от нее отмахнулся.
— Тихо, дай подумать. — Он молчал несколько секунд, а затем повернулся к доктору Виргелю: — Ян, организуй этому дураку отдельную палату. Охрану я обеспечу.
— Я попытаюсь, но нужен и ты. Просто на слово мне главврач не поверит.
— Ах… чертовы бюрократы. Так, д’Алтон, остаетесь здесь, ждете ребят и передаете этого упертого барана им под наблюдение. Я к главврачу, а затем в отделение, там мне все расскажете. Понятно? Кивни!
— Да, сэр. Я вас поняла.
Йона был готов рвать и метать, настолько ситуация его бесила. На все бюрократические дела и перевод предполагаемого информатора в новую палату ушел целый час. Главврач оказался словоблудом и прожженным бюрократом, перед разговором с которым его следовало бы как следует избить. Буквально на каждую просьбу со стороны инспектора он либо отвечал отказом, либо очень долго и многословно требовал письменных гарантий. К концу беседы Йона едва сдерживался, чтобы не влепить ему хорошенько в ухо.
Такой залет Радд бы ему точно не простил.
Вторым существенным ударом оказалось то, что вызванные из отделения офицеры так и не появились. Инспектор буквально оборвал телефон, пытаясь добиться прибытия хоть кого-то. Мари наблюдала из отдаленного угла, как с каждым новым телефонным звонком Камаль становится все злее и злее. В какой-то момент он даже как будто обзавелся невидимым колпаком, заставлявшим людей держаться подальше. Либо сыграло то, что он буквально багровел с каждым новым словом, либо то, что он при этом говорил нарочито медленно и спокойно. Это сочетание придавало инспектору схожесть с тлеющим бикфордовым шнуром, воткнутым в целый вагон динамита — догорит, и даже испугаться не успеешь.
Наконец, когда в очередной раз тяжелая трубка со звоном вернулась на место, Йона выпрямился и зашагал к Мари.
— Есть две новости — плохая и просто отвратная, — без лишних прелюдий начал он.
