– Расскажите, что происходило вчера, когда вы были в блоке «Е», – сказал я. – Подробно. Что вы делали, что видели, что вам сказал доктор Бакстер и что вы сказали ему. Не упустите ни одной детали. Ни малейшей.
Они принялись рассказывать, то и дело сменяя друг друга, а я сосредоточенно наблюдал за ними и даже не пытался слушать. Пока они говорили, вернулись женщины. Бледная миссис Брайсон одарила меня застенчивой полуулыбкой, которую я проигнорировал, поскольку был слишком увлечен процессом. Как только представился удобный случай, я допил свой виски, встал и собрался уходить. Миссис Брайсон пролепетала какие-то извинения за свою глупость, в ответ я тоже попросил прощения, а Брайсон сказал:
– Сожалею, что толком не помогли вам, мистер Кэвелл.
– Еще как помогли, – отозвался я. – Работа полиции в основном заключается в том, чтобы подтвердить или исключить возможности. Вы исключили больше, чем вам кажется. Простите, что взбудоражил вас. Понимаю, что это стало потрясением для обеих ваших семей, вы ведь так тесно связаны с Мордоном. Кстати, о семьях: а где же ваши дети?
– Слава богу, не здесь, – сказал мистер Чипперфильд. – Они у бабушки в Кенте, на октябрьские праздники всегда гостят у нее.
– Да, весьма удачно, – согласился я.
Еще раз извинившись, я быстро попрощался и вышел.
На улице уже совсем стемнело. Я вернулся к машине, выехал за ворота фермы и свернул налево, в сторону центра Альфрингема. Проехав ярдов четыреста от ворот, я нашел удобную площадку, заглушил двигатель и выключил фары.
С невыносимой болью в ноге мне потребовалось почти пятнадцать минут, чтобы вернуться к коттеджу Брайсона. Портьеры в гостиной были задернуты кое-как, и я без особого труда увидел все, что хотел. Миссис Брайсон сидела на кушетке и плакала навзрыд. Муж одной рукой обнимал ее за плечи, а в другой держал стакан, более чем наполовину наполненный виски. Чипперфильд, обхватив ладонью такой же стакан, угрюмо смотрел на огонь в камине. Миссис Чипперфильд расположилась на кушетке лицом ко мне. Я не видел ее лица, только светлые волосы, поблескивающие в свете лампы, когда она склонилась к чему-то, что было у нее в руке и чего я не мог разглядеть. Да этого и не требовалось: я и так мог с полной уверенностью сказать, что это. Я тихонько отошел и не спеша направился назад, к машине. До прибытия лондонского поезда в Альфрингем оставалось еще двадцать пять минут. До прибытия поезда… и Мэри.
Мэри Кэвелл – смысл всей моей жизни. С нашей свадьбы прошло каких-то два месяца, а я уже знал, что это чувство со мной до конца моих дней. На всю жизнь. Эти слова может сказать любой, и они будут звучать банально, глупо и даже, пожалуй, немного пошло. До тех пор, пока вы не увидите Мэри. Тогда вы точно меня поймете.
Миниатюрная светловолосая красотка с удивительными зелеными глазами. Но не это делало ее особенной. Выйдите на лондонскую улицу в вечерний час пик, расставьте в стороны руки, и в ваши объятия попадет полдюжины миниатюрных светловолосых красоток. Дело не только в заразительном счастье, которое никого не оставляло равнодушным, не в неиссякаемой веселости, не в восторженном отношении к жизни, которую она проживала с лучистой энергией колибри. В ней было что-то еще. Некое чарующее качество было присуще ее лицу, глазам, голосу, всему, что она говорила и делала. У нее – единственной из всех, кого я знаю, – никогда не было врагов ни среди мужчин, ни среди женщин. Есть лишь одно слово, которым можно описать это качество, – доброта, старомодная и высмеиваемая многими. Мэри терпеть не могла «добреньких», называла их ханжами, но ее собственная доброта окружала ее словно осязаемое и заметное глазу магнитное поле. Магнитное поле, которое автоматически притягивало к ней больше обездоленных существ с искалеченными душами и телами, чем иной обычный человек встретил бы за десяток жизней. Старик, дремлющий в парке на скамье под слабым осенним солнцем, птица с перебитым крылом – все они тянулись к Мэри. Она хорошо умела лечить перебитые крылья, и до меня только сейчас начало доходить, что за каждым исцеленным крылом ее всегда ждало другое, о чем остальной мир даже не догадывался. Довершая ее портрет, скажу, что у Мэри все же был один недостаток, не позволявший назвать ее верхом совершенства, – взрывной характер, который порой проявлялся чрезвычайно эффектно под аккомпанемент шокирующих и при этом поразительно точных формулировок, но лишь когда на глаза ей попадалась птица со сломанным крылом либо человек, его сломавший.
Мне до сих пор казалось удивительным, что она согласилась выйти за меня. Она могла выбрать почти любого другого мужчину, но остановила выбор на мне. Наверное, потому, что у меня тоже было сломано крыло. В битве за Кан гусеница немецкого танка раздавила мне ногу, осколки от взрыва фугасного снаряда так изрешетили пол-лица (которому и без того далеко до красоты Адониса), что не осталось никакой надежды на чудеса пластической хирургии, а левый глаз теперь едва различает разницу между днем и ночью. Это и впрямь сделало меня птицей с перебитым крылом.
