– Они были в дансинге. Что-нибудь обнаружили в показаниях других подозреваемых из главной лаборатории?
– Вы ждали, что обнаружим? – съязвил Хардангер. – По-вашему, убийца тупой баран и не организует себе алиби? У них у всех есть алиби, и очень правдоподобные. Я до сих пор не вполне уверен, что тут не замешан кто-то посторонний.
– А Чессингем и доктор Хартнелл? Насколько убедительны их показания?
– Почему вы спрашиваете именно о них? – В голосе послышалась настороженность.
– Из любопытства. Собираюсь сегодня с ними встретиться и хотел узнать, что они вам рассказали.
– Вы не будете ни с кем встречаться без моего на то разрешения, Кэвелл. – Он уже был готов сорваться на крик. – Не хватало мне только, чтобы кто-нибудь наломал дров…
– Не наломаю. Это необходимо, Хардангер. Шеф дал мне полную свободу действий, помните? А вместо этого вы чините мне препятствия. Шефу это не понравится.
Повисла тишина. Несколько мгновений Хардангер пытался обуздать эмоции, после чего произнес уже более спокойным тоном:
– Вы же дали понять, что Чессингем у вас вне подозрений.
– Я хочу с ним поговорить. Чессингем мозговит и наблюдателен, к тому же весьма дружен с доктором Хартнеллом, а меня интересует именно он. Доктор Хартнелл – выдающийся молодой исследователь, но в финансах полный профан. Думает, если он хорошо смыслит в бактериях, то и с фондовым рынком разберется. Три месяца назад вложил крупную сумму в фирму-однодневку, разместившую рекламу во всех ежедневных изданиях. Много потерял. А за несколько недель до моего увольнения из Мордона заложил дом. Наверное, лишился большей части и этих денег, пытаясь вернуть утраченное.
– Какого черта вы не рассказали мне этого раньше? – возмутился Хардангер.
– Только вечером вспомнил.
– Только вечером вспомнил… – передразнил Хардангер, но вдруг осекся и задумчиво произнес: – Не слишком ли это просто? Ухватиться за Хартнелла, потому что его ждет суд по делам о банкротстве?
– Не знаю. Я же говорю, он умен, но не во всем. Нужно выяснить. Алиби, разумеется, есть у обоих?
– Оба были дома. Родственники это подтверждают. После я хочу с вами поговорить. – Хардангер сдался. – Буду в «Провинции», в Альфрингеме.
– А я в «Приюте извозчика», в паре минут отсюда. Может, зайдете к нам часов в десять?
– К нам?
– Днем приехала Мэри.
– Мэри?
В его голосе одновременно слышались удивление, не вполне очевидное недоверие, но прежде всего – радость. Главная причина, по которой меня недолюбливал Хардангер, заключалась в том, что я похитил у него лучшую за всю его жизнь секретаршу. Она проработала с ним три года, и Хардангер берег ее как зеницу ока.
Он сказал, что придет в десять.
Никогда в жизни я не видел свою жену настолько испуганной. За ужином я выложил ей всю историю, от начала до конца. И теперь мы ехали в Хэйлем-Вудс в непривычной тишине. Двое испуганных в одной машине…
Без четверти восемь мы добрались до дома Чессингема – старого каменного особняка с плоской крышей и длинными узкими окнами. К парадному входу вела каменная лестница над напоминающей крепостной ров траншеей, прорытой по периметру здания для доступа света к цокольному этажу. Окружавшие дом высокие деревья шумели на холодном ночном ветру, пошел проливной дождь – и место, и ночь были вполне под стать нашему настроению.
Услышав звук мотора, Чессингем вышел и встретил нас на лестнице. Выглядел он бледным и измученным, что неудивительно: у всех, кто так или иначе связан с блоком «Е», сегодня были веские основания выглядеть бледными и измученными.
– Кэвелл, – сказал он, но не протянул руки, а широко распахнул дверь и посторонился, пропуская нас в дом. – Слышал, вы были в Мордоне. Вообще-то, я не ожидал вас здесь увидеть. Думал, мне и без того сегодня задали достаточно вопросов.
– Это скорее дружеский визит, – заверил я. – Моя жена, Чессингем. Когда я езжу с ней, я оставляю наручники дома.
Шутка получилась несмешной. Он без особого энтузиазма пожал руку Мэри и провел нас в старомодную гостиную, обставленную массивной мебелью Эдвардианской эпохи, с бархатными портьерами в пол и с большим растопленным камином. У огня в креслах с высокими спинками сидели две женщины. Одна из них – миловидная худенькая девушка лет девятнадцати-двадцати, кареглазая и темноволосая, как сам Чессингем, – его сестра. Вторая, очевидно, была матерью Чессингема. На первый взгляд она показалась мне староватой для его матери. Внимательнее приглядевшись, я все же решил, что она не старая, а просто так выглядит: седая как лунь, со странной поволокой в глазах, которая иногда появляется у людей, завершающих свой жизненный путь. Тонкие, морщинистые руки с набухшими венами покоились на коленях. Не старуха, а больная, очень больная, преждевременно состарившаяся женщина. Однако спину она держала прямо, а на ее лице, довольно аристократическом, светилась приветливая улыбка.
– Мистер и миссис Кэвелл, – представил нас Чессингем. – О мистере Кэвелле я вам рассказывал. Моя мама. Моя сестра Стелла.
