– Да, пожалуй. Простите, не хотел вас оскорбить. Но, положим, будь у вас дети, кто-то из них теряется, что бы вы почувствовали?
– Откуда мне знать?
– Я уже извинился.
– Конечно, я бы забеспокоилась. – Сесиль не относилась к людям, способным сохранять гнев или обиду дольше нескольких секунд. – Да, я бы точно переживала. Но не настолько же… драматично, что ли… без истерики. Хотя, если бы…
– Если бы – что?
– Ну, не знаю даже. То есть будь у меня основания считать, что… что…
– Да?
– Вы прекрасно поняли,
– Мне ни за что не понять, что женщины имеют в виду, – с печалью сообщил ей Боуман, – но на этот раз я, кажется, могу догадаться.
Двинувшись дальше, они буквально столкнулись с Великим герцогом и Лайлой. Девушки заговорили друг с другом, и Боуману, увы, пришлось смириться с неизбежным представлением мужчин друг другу. Великий герцог пожал ему руку, приговаривая: «Очарован, очарован», хотя всякому было ясно: ничуточки он не очарован, просто аристократы, как правило, исключительно хорошо воспитаны. Про себя Боуман отметил, что рука у герцога, вопреки ожиданиям, не имеет признаков мягкости или дряблости: ладонь толстяка была тверда, а хватка крепка, как у силача, который пытается умерить свой пыл.
– Замечательно, – объявил герцог, обращаясь исключительно к девушкам. – А известно ли вам, что все эти цыгане прибыли сюда из-за «железного занавеса»? Причем большинство – венгры или румыны? Их лидер, парень по имени Черда – мы познакомились в прошлом году, это он с той женщиной, – добрался сюда от самого Черного моря!
– А как же границы? – осведомился Боуман. – Те, в первую очередь, что отделяют Восток от Запада?
– А? Что? Ну как же… – Герцог наконец-то осознал присутствие второго мужчины. – Цыгане путешествуют без особых помех и препятствий, особенно если окружающие в курсе, что те совершают ежегодное паломничество. Все поголовно боятся сглаза, воображают, будто цыгане способны наложить проклятие на всякого, кто их обидит. Причем коммунисты верят в это не меньше других, даже еще истовей, насколько мне известно. Глупости, конечно, полнейшая чепуха! Но это играет свою роль – то, во что верят люди… Идемте, Лайла, идемте. У меня такое ощущение, что сегодня цыгане настроены приоткрыть мне свои тайны.
Вдвоем они двинулись прочь. Но, отойдя всего лишь на несколько шагов, герцог встал как вкопанный. Некоторое время он буравил Сесиль и Боумана косым взглядом, а затем отвернулся, сокрушенно качая головой.
– Какая жалость, – бросил он Лайле громовым голосом, который сам, вероятно, считал sotto voce[30], – насчет цвета ее волос…
И они пошли дальше.
– Не обращайте внимания, – любезно улыбаясь, посоветовал спутнице Боуман. – Лично мне вы нравитесь такой, какая вы есть.
Девушка плотно сжала губы, но затем не выдержала и рассмеялась. Обиды были не в стиле Сесиль Дюбуа.
– А ведь герцог прав, знаете ли… – Она взяла Боумана под руку, простив ему недавние колкости, и, когда тот уже собрался заметить, что убежденность герцога в имманентном превосходстве светлых волос над более темными оттенками не несет на себе печати непогрешимой истины, девушка продолжила, описав широкий жест свободной рукой: – Все это и вправду крайне увлекательно.
– Только если вам по душе атмосфера цирка и ярмарочных площадок, – поморщился Боуман, – а я всячески стараюсь избегать и тех и других… Зато я готов восхищаться умелыми работниками. Мастерство профессионалов всегда достойно уважения.
Действительно, вряд ли кто-либо смог бы решиться оспорить мнение, что цыгане мастера своего дела. Оставалось только поражаться, до чего слаженно и споро они принялись возводить шатры, собирать киоски и прочие увеселительные палатки. За считаные минуты они поставили стенд с барабаном-рулеткой, тир с мишенями, не менее четырех палаток для гадания, киоски с закусками и сластями, целых два павильона, торгующие цыганскими нарядами разнообразной расцветки, а плюс к этому, как ни странно, большую клетку с майнами – говорящими скворцами со свойственным их виду мрачным взглядом на жизнь.
