Они медленно двинулись вперед, пока не уткнулись в подножие огромной кучи камней, больших и малых. Нагромождение обломков тянулось все выше, чтобы своей вершиной почти уткнуться в рваный лоскут звездного неба по центру свода. По самой середке насыпи, ровнехонько сверху вниз, тянулся узкий участок потревоженного щебня – след, похоже, оставлен совсем недавно. Когда Боуман зажег фонарик, сомнений не осталось: след был свежий. Затем он обвел лучом основание кучи, и тот словно по собственной воле уперся в известняковый курган, футов восьми длиной и фута три высотой.
– Если холмик был насыпан не так давно, – заметил Боуман, – его легко отличить от старых.
– Легко отличить… – машинально повторила девушка.
– Прошу тебя, прогуляйся немного.
– Нет. Забавно, но теперь я уже в полном порядке.
Боуман сразу же ей поверил и не счел это забавным. Человечество пока еще не слишком-то оторвалось от первобытных джунглей, чтобы не испытывать величайшего трепета перед неизвестностью, но здесь и сейчас с ней было покончено. Они уже знали.
Согнувшись над курганом, Боуман принялся отбрасывать камни в сторону. Заваливая обломками тело несчастного Александра, эти люди не сильно себя утруждали, и уже скоро Боуман наткнулся на изрезанные куски некогда белой рубашки, теперь пропитанной кровью. В запекшейся крови пальцы Боумана нащупали серебряное распятие на цепочке, и, отстегнув ее, он поднял распятие вместе с цепочкой повыше.
«Пежо» Боуман припарковал на том же участке дороги, где совсем недавно подбирал Сесиль с чемоданами. И вышел из машины.
– Оставайся здесь, – сказал он Сесиль. – Это уже серьезно.
Не то чтобы она послушно кивнула, но не стала и спорить, – возможно, его методы обучения начали приносить плоды. Перевернутый набок цыганский грузовичок так и лежал на месте, и это не удивило Боумана: чтобы его поднять, понадобился бы автокран.
От входа территория «Боманьера» казалась совершенно безлюдной, но Боуман успел проникнуться к Черде и его веселой компании в точности таким же доверием, какое мог бы испытывать по отношению к гнезду кобр или к паучьей колонии «черных вдов», а потому, медленно продвигаясь вперед, старался не выходить из тени. Носок его туфли неожиданно наткнулся на что-то твердое, и он услышал слабый металлический лязг. Боуман застыл на месте, но звук, похоже, не вызвал ответной реакции его возможных противников – их было не видно и не слышно. Присев, он поднял с земли пистолет, отброшенный им недавно к опоре бензонасоса, – несомненно, оружие юного Ференца. Судя по состоянию, в котором юноша растворился во тьме в их прошлую встречу, он вряд ли успел соскучиться по своему пистолету или захочет воспользоваться им в ближайшее время, но Боуман все равно решил вернуть потерянное. Просто потревожить спящих у него все равно бы не вышло: окна и приоткрытая дверь фургона Черды по-прежнему источали свет, тогда как остальные фургоны на площадке перед отелем были погружены в темноту. Подойдя к фургону, Боуман бесшумно поднялся по ступенькам и заглянул в дверной проем.
C забинтованной левой рукой, с синяком во всю щеку и с большой полосой лейкопластыря на лбу Черда выглядел уже не так грозно, хотя по сравнению с Ференцем, которому он сейчас деловито оказывал медицинскую помощь, пребывал в идеальном состоянии. Лежа на узкой койке, сыночек жалобно стонал, пока отец сматывал с его лба напитавшуюся кровью повязку. Когда последним рывком был снят последний слой бинта, раздался уже вопль, а не стон: боль погрузила Ференца в состояние, довольно близкое к полной потере чувств, и Боуман увидел, что через весь лоб юноши тянется вполне серьезная ссадина. Впрочем, ее размеры меркли рядом с массивным кровоподтеком во все лицо; если у Ференца имелись и иные телесные травмы сопоставимых масштабов, сейчас ему точно не позавидуешь.
Боумана это не особенно трогало; если в тот судьбоносный момент Ференцу сопутствовала бы удача, это он, Боуман, имел бы сейчас увечье, едва ли совместимое с жизнью, про боль уже и говорить нечего.
Пока отец накладывал свежую повязку, Ференц неуверенно сел на койке, потом упер локти в колени и, ткнувшись лицом в ладони, снова застонал:
– Господи боже, что такое? Моя голова…
– Все будет в порядке, – утешил сына Черда. – Синяки да ссадины всего-то.
– Но что это могло быть? И почему моя голова…
– Машина. Ты помнишь?
– Машину? Да, помню… Этот черт Боуман! – (Чья бы корова мычала, подумал Боуман.) – Он что же… Он…
– Да, будь проклята его гнилая душа. Он от нас ушел и разбил наш грузовик. Ты это видел? – Черда приподнял увечную руку, указывая на заклеенный лоб.
Оглядев их без интереса, Ференц отвел глаза. Сейчас его голова была занята другим.
– Отец, мой пистолет!.. Где мой пистолет?
– Он тут.
