И приступил к штурму последнего из предметов мебели, еще не подвергшегося насилию, – великолепного резного бюро из красного дерева, способного быть оцененным в небольшое состояние в любой стране: вскрыл запертые ящики с помощью острия ножа Черды. Содержимое первых двух ящиков он вывалил на пол и уже собирался взломать третий, когда его внимание привлекло нечто, показавшееся ему странным. Склонившись, он поднял тяжелую пару свернутых шерстяных носков; внутри лежала перетянутая резинкой пачка новеньких трескучих банкнот с последовательными серийными номерами. На пересчет ушла почти что минута.
– Восемьдесят тысяч швейцарских франков в тысячных купюрах, – огласил итог Боуман. – Интересно, откуда наш приятель Черда раздобыл восемьдесят тысяч швейцарских франков в тысячных купюрах? Впрочем, какая разница…
Сунув пачку банкнот в задний карман, он продолжил обыск.
– Но… но это же воровство!
Говорить, что Сесиль ужаснулась, стало бы, пожалуй, преувеличением, но в ее широко раскрытых глазах восторга не отражалось тоже. Боуман, однако, не был настроен выслушивать нотации о морали.
– Лучше помолчи! – сказал он.
– Но у тебя же хватает денег.
– Может, так они мне и достаются.
Он вытряхнул еще один ящик, носком ботинка оценил его содержимое, затем повернул голову влево, уловив там какое-то движение. Ференц уже стоял на коленях, силясь подняться. Боуман взял юношу под руку, помог ему встать прямо, нанес ему сильный удар в челюсть и снова опустил на пол. На лице Сесиль вновь отразился шок, смешанный с зачатками отвращения, – видимо, она росла нежной воспитанной девочкой, которую учили, что идеалом вечернего развлечения неизменно остаются походы в оперу, в театр или на балет. Боуман приступил к разбору очередного ящика.
– Можешь ничего не говорить, – хмыкнул он. – Я тут просто-напросто разгульно бездельничаю. Смешно, правда?
– Ничуть! – Сесиль сжала губы, сразу уподобившись школьной наставнице строгих правил.
– У меня нет времени на… Ага!
– Что там? – В женщине даже самого пуританского склада отвращение не имеет шансов устоять против любопытства.
– Вот такая диковина. – Боуман поднял на ладони и показал ей выточенную из палисандра изысканную лакированную шкатулку, инкрустированную черным деревом и перламутром.
Она была заперта и сделана настолько притерто, что даже кончика острого как бритва ножа невозможно было просунуть в микроскопическую щель между крышкой и корпусом шкатулки. Возникновение этой проблемы, похоже, наполнило Сесиль злорадным удовлетворением: она широко повела рукой, указывая на царящий вокруг невообразимый хаос – едва ли не каждый квадратный дюйм пола в фургоне был завален разнообразным мусором.
– Поискать ключик? – сладко пропела она.
– Нет нужды.
Боуман поставил палисандровую шкатулку на пол и прыгнул на нее обеими ногами, вмиг обратив в мелкие щепки. Покопавшись в них немного, поднял запечатанный конверт, который тут же вскрыл, и извлек оттуда бумажный лист.
На нем была отпечатана – заглавными литерами – полная мешанина из бессмысленных на первый взгляд букв и цифр. Имелось также и несколько вполне внятных слов, но их значение в общем контексте было совершенно неясным. Сесиль заглянула Боуману через плечо; глаза девушки были сощурены, и он понял, что ей трудно разобрать печатные символы.
– Что это? – спросила она.
– Похоже на шифр. Плюс одно-два нормальных слова. Тут стоит «понедельник», а еще есть дата – двадцать четвертое мая – и название местности: Гро-дю-Руа.
– Гро-дю-Руа?
– Это рыболовецкая гавань и курорт на побережье. Так зачем бы цыгану возить с собой зашифрованное послание? – Боуман немного поразмыслил над этим, но без толку: он все еще бодрствовал и неплохо держался на ногах, но его разум уже погрузился в сон. – Глупый вопрос… Нам пора. Полный вперед!
– Что? Еще два восхитительных ящика пока не разбиты вдребезги.
– Оставим их вандалам. – Он взял Сесиль за руку, чтобы девушка не споткнулась по пути к двери, и та вопрошающе посмотрела ему в лицо:
– Выходит, ты умеешь взламывать шифры?
Боуман огляделся по сторонам:
– Мебель – умею. Кухонную утварь – умею. Шифры – нет. Идем поищем гостиницу.
Они ушли. Перед тем как прикрыть дверь, Боуман бросил последний взгляд на двух все еще не пришедших в себя цыган, лежащих среди мелко покрошенной рухляди, в которую обратилась внутренняя обстановка фургона, совсем недавно выглядевшая вполне достойно. Он почти пожалел его, этот фургон.
Когда Боуман проснулся, в окно настойчиво били лучи утреннего солнца, вовсю пели птицы, а на прозрачно-голубом небе не было видно ни облачка. Окно принадлежало не гостиничному номеру, а синему «пежо», который он под утро перегнал подальше от дороги под укрытие густых ветвей, в темноте казавшихся надежной защитой от чужих глаз. Теперь, при свете дня, стало ясно, что никакого толку от этих деревьев нет, и машину отлично видно любому случайному прохожему, который бросит взгляд в эту сторону. Поскольку те, чьих случайных взглядов он предпочел бы избежать, расположились не так уж и далеко от них, Боуман счел, что сейчас самое время двигаться дальше.
