– У Великого герцога, – как заведенная, повторяла девушка, – всегда найдется какое-нибудь транспортное средство…
В этом случае транспортом оказался великолепный огромный кабриолет «роллс-ройс» ручной сборки, цвета лайма с темно-зеленым. Рядом с ним, придерживая заднюю дверцу открытой, стояла девушка-шофер в униформе цвета лайма – в точности того же оттенка, что и «роллс-ройс», – с темно-зеленым кантом, опять же точно такого же цвета, что и отделка на автомобиле. У девушки-шофера были русые волосы; она была молода, миниатюрна и хороша собой. Улыбаясь, она устроила Великого герцога и Лайлу на заднем сиденье, села за руль и выехала с площадки перед отелем – в полной тишине, как могло показаться из салона машины.
Лайла уставилась на Великого герцога, прикуривающего толстую гаванскую сигару от зажигалки, которую взял с весьма впечатляющей подставки справа от него, усеянной кнопками неизвестного назначения.
– Вы хотите сказать, – с неподдельным жаром поинтересовалась она, – что не позволили столь восхитительно прекрасному созданию остановиться в том же отеле, что и вы сами?
– Нет, разумеется. Но это вовсе не значит, что я не забочусь о своих служащих! – Герцог нажал кнопку на подставке, и разделительное стекло бесшумно опустилось за спинку водительского сиденья. – Где вы провели ночь, Карита, голубушка?
– Ну, месье герцог, гостиницы были переполнены, и…
– Так где вы ночевали?
– В этой машине.
– М-да… – Стекло вернулось на прежнее место, и герцог повернулся к Лайле. – Все же, как вы сами можете убедиться, это весьма комфортабельная машина.
К моменту прибытия синего «пежо» в Арль между Боуманом и Сесиль повис холодок. В процессе обсуждения различных стилей одежды к единому мнению они не пришли, а собственную точку зрения отстоять не сумели. Боуман затормозил на относительно тихой улочке прямо напротив большого, хотя и несколько обшарпанного с виду магазина одежды, заглушил мотор и повернулся к девушке рядом с ним. Та на него не смотрела.
– Итак? – уронил он.
– Ты уж прости, – покачала головой Сесиль, неотрывно разглядывая некую точку вдалеке. – Ничего не выйдет. По-моему, ты окончательно сошел с ума.
– В достаточной мере, – согласился Боуман.
Поцеловал Сесиль в щеку, вышел из машины, достал свой чемодан с заднего сиденья и двинулся по тротуару, чтобы остановиться у витрины рассмотреть несколько выставленных там костюмов экстравагантного покроя. В стекле виднелось отчетливое отражение машины и, почти так же ясно, самой Сесиль – со сжатыми в явной вспышке гнева губами. Казалось, девушка колеблется, но чуть погодя она вышла из машины и прямиком направилась к стоявшему у витрины Боуману.
– Я могла влепить тебе пощечину, – заявила Сесиль.
– Мне это вряд ли бы понравилось, – признал Боуман. – Ты выглядишь совсем большой и очень сильной.
– О, ради всего святого! Заткнись и поставь чемодан обратно в машину.
Боуман замолчал, бросил чемодан обратно, взял неохотно поддавшуюся Сесиль за руку и повел в видавший виды магазин.
Двадцать минут спустя он вздрогнул, взглянув на себя в высокое, в рост человека, зеркало. На нем были черный, застегнутый на все пуговицы и плотно облегающий фигуру костюм – по нему можно было вообразить, каково приходится затянутой в корсет тучной оперной диве, силящейся взять верхнюю ноту до, – а также свободная белая рубашка, черный галстук-ленточка и черная широкополая шляпа. Он вздохнул с облегчением, когда из примерочной появилась Сесиль в сопровождении приятной толстушки средних лет, одетой в черное, – Боуман принял ее за заведующую отделом. Впрочем, отметить ее присутствие он сумел благодаря разве что периферийному зрению: любой мужчина, который не устремил бы взгляд прямо и исключительно на Сесиль, мог бы считаться либо психически больным, либо страдающим острой формой близорукости, свойственной некоторым разновидностям филинов.
Боуман и прежде не считал Сесиль дурнушкой, но сейчас впервые осознал, что она потрясающе, невероятно хороша. И дело не в изысканном платье – красивом, прекрасно облегающем фигуру, экзотичном и явно очень дорогом цыганском костюме, не упустившем ни единого цвета радуги, – и не в белой накидке с рюшами, хотя Боуману доводилось слышать, что осознание того, что она носит красивые вещи, наделяет женщину внутренним сиянием, которое проявляется во всем. Боуман знал только, что его сердце вдруг выполнило парочку сальто-мортале, и, лишь завидев милую и слегка удивленную улыбку Сесиль, сумел призвать сердце к порядку и вернул на законное место свое, по обыкновению непроницаемое, как он надеялся, выражение лица. Заведующая отделом женской одежды в точности выразила его мысли словами.
– Мадам, – с придыханием восхитилась она, – вы чудесно выглядите.
– Мадам и сама чудо, – поправил ее Боуман, после чего поспешил приструнить себя, возвращая к прежнему образу. – Сколько? В швейцарских франках. Вы же принимаете швейцарские франки?
– Разумеется.
Заведующая вызвала продавца, чтобы тот занялся арифметикой, пока она упаковывает купленную одежду девушки.
