Водитель с помощником покинули кабину, отошли к задней части своей машины, открыли дверцы и – с большим трудом и не без посторонней помощи – выдвинули наружу носилки, на которых, с левой рукой на перевязи и с забинтованным лицом, лежал Пьер Лакабро. Злобный блеск правого глаза – левый был скрыт под бинтами – служил подтверждением тому, что Лакабро жив. Черда и Ференц с выражением ужаса на лицах поспешили на помощь носильщикам. Как и следовало ожидать, Великий герцог был одним из первых, кто оказался в центре событий. Он коротко склонился над страдальцем, затем выпрямился:
– Какая неприятность. – Герцог печально покрутил головой. – В наши дни на дорогах никто не может чувствовать себя в безопасности…
Он повернулся к Черде:
– Это, часом, не мой бедный друг мистер Кокшич?
– Нет, – с явным напряжением ответил Черда.
– Рад это слышать. Хотя, конечно, мне жаль и этого беднягу. Кстати, не могли бы вы передать мистеру Кокшичу, что я буду рад вновь поболтать, пока он здесь? Когда ему будет удобно, разумеется.
– Я постараюсь его найти…
Черда помог поднять носилки на крыльцо своего фургона, и Великий герцог отвернулся, едва не врезавшись при этом в ту самую китайскую пару, которую видел до этого во внутреннем дворике отеля. Герцог сдернул с головы шляпу и галантно извинился перед дамой смешанных кровей.
Боуман не пропустил ни одной детали этих событий. Он посмотрел сначала на Черду, на лице которого злость мешалась со страхом, затем на Великого герцога, потом на китайцев – и повернулся к Сесиль.
– Ну вот, – прошептал он. – Так и знал, что он плавает как рыба! Но нам не стоит проявлять излишне пристальный интерес к происходящему.
Они отошли еще на несколько шагов.
– Тебе известно, что я задумал… Обещаю, никто не пострадает.
Он наблюдал издалека, пока Сесиль непринужденно миновала фургон Черды и склонилась поправить туфлю рядом с зелено-белым караваном. Окно сбоку было занавешено, но чуть приоткрыто.
Вполне удовлетворенный увиденным, Боуман двинулся через площадь – туда, где под сенью деревьев, рядом с другими фургонами, была привязана группа лошадей. Оказавшись там, Боуман праздно покрутил головой, пытаясь убедиться, что за ним никто не наблюдает, увидел, как за носилками закрывается дверь фургона, покопался в сумке и достал оттуда горсть цилиндриков в коричневой обертке, каждый из которых был снабжен синим бумажным запалом длиною в дюйм, – попросту говоря, старомодных петард…
В фургоне Черды вокруг лежащего на койке Пьера Лакабро сгрудились сам Черда, Ференц, Симон Сёрль и Эль Брокадор. Скорбное выражение лица Лакабро, насколько можно было судить, говорило не только о страданиях чисто физических: у него был уязвленный вид человека, чьи раны не получают должной заботы и дружеского сочувствия.
– Ну ты и дурак, Лакабро! – едва ли не в полный голос простонал Черда. – Олух, каких поискать! Никакого насилия, говорил я тебе. Никакого!
– Может, стоило предупредить об этом Боумана? – хмыкнул Эль Брокадор. – Боуман знал. Боуман наблюдал. Боуман выжидал удобного случая. Кто же сообщит Гаюсу Строму?
– Кто, как не наш друг, лишившийся сана, – яростно прошипел Черда. – Не завидую тебе, Сёрль.
Судя по выражению лица Сёрля, сейчас он и сам себе не завидовал. В любом случае голос его был исполнен уныния:
– Возможно, в этом нет необходимости. Если Гаюс Стром – тот, за кого мы все его принимаем, тогда он уже знает.
– Он знает? – скрипнул зубами Черда. – Да что он может знать? Он не знает, что Лакабро – один из моих людей, а значит, работает и на него тоже. Он не знает, что Лакабро не попадал в аварию. Он не знает, что это Боуман уложил Лакабро на носилки. Он не знает, что мы опять умудрились потерять след Боумана, – хотя сам Боуман, похоже, все это время пристально за нами следил. Если тебе кажется, что докладывать не о чем, Сёрль, то ты просто-напросто выжил из ума.
Он повернулся к Ференцу:
– Зови всех в фургоны. Прямо сейчас. Выезжаем через полчаса. Скажешь им, сегодня вечером мы разобьем лагерь у Ваккарéса…[40] Что это было?
Громко и очень отчетливо прогремела серия пугающе резких, бьющих по ушам щелчков. Кричали люди, испуганно ржали лошади, вовсю заливался полицейский свисток, но стаккато глухой канонады все не смолкало. Черда, а за ним и трое других бросились к двери фургона и распахнули ее.
Тревога и любопытство завладели не только ими – все, кто находился на площади, пытались отыскать источник переполоха. Вряд ли будет преувеличением сказать, но примерно с полминуты, если не больше, взгляды людей на площади были устремлены на северо-восточную ее часть, где группа цыган и гардьенов – среди них особой отвагой выделялся Боуман – пыталась усмирить одуревших от страха лошадей, которые с испуганным ржанием вставали на дыбы, пытаясь оборвать сдерживавшие их поводья.
Единственным исключением были глаза Сесиль. Приникнув к борту зелено-белого фургона, девушка поднялась на цыпочки, чтобы заглянуть в узкую щель между бортиком окна и занавеской, которую сама же только что и проделала.
