Кивнув, Клермонт двинулся дальше. В этот момент из-за угла станционного здания показался Пирс, который тут же устремился к нему.
– Знаю, вы ни за что этого не сделаете, полковник, но вы действительно должны извиниться перед Беллью и его подчиненными, – заявил он.
– Никаких следов? Совсем ничего?
– Где бы они ни находились, в Риз-Сити их нет. Отвечаю головой.
Первой реакцией Клермонта, как ни странно, оказалось едва ли не облегчение – облегчение, что Пирс со своим сбродом не добился успеха там, где потерпели неудачу вверенные ему солдаты. Однако затем его мысли полностью переключились на суть происшествия: напрашивалось, конечно же, дезертирство, но это могла быть и непростительно затянувшаяся отлучка капитана и лейтенанта.
– За это я отдам их под трибунал и с позором уволю с воинской службы, – процедил он сквозь зубы.
Маршал с любопытством посмотрел на него:
– Разумеется, я их не знал. И часто они вытворяли такое?
– Нет, черт побери, ни в коем случае! – Полковник в сердцах ударил тросточкой по голенищу своего сапога и с трудом сдержался, чтобы не поморщиться от боли. – Окленд и Ньюэлл были одними из самых блестящих офицеров, что когда-либо служили под моим началом. Но никаких исключений, никаких исключений! И все же блестящие офицеры, блестящие офицеры… Но пойдемте, маршал. Нам пора отправляться.
Пирс поднялся в вагон. Клермонт оглянулся в сторону хвоста состава убедиться, что двери вагонов для лошадей закрыты, затем повернулся к голове эшелона и поднял руку. Банлон в знак подтверждения махнул из кабины, скрылся внутри и открыл регулятор пара. Ведущие колеса проскользнули раз, другой, третий – и затем вошли в сцепление с рельсами.
К наступлению сумерек эшелон оставил Риз-Сити далеко позади, полностью скрылось из виду даже плоскогорье, на котором стоял город. Плато сменилось подножием настоящей горной страны, и теперь поезд медленно поднимался по длинной, широкой, поросшей соснами долине, изгибы рельсов точно повторяли изгибы каменистой реки, вдоль которой он бежал. Небо было темным, сквозь хмурые облака не пробивался ни единый луч вечерней зари. Наступающей ночью не следовало ожидать ни звезд, ни луны, налитые свинцом тучи обещали лишь одно – снег.
Собравшиеся в офицерском салоне вполне понятно проявляли минимум беспокойства по поводу холодной черноты и явно ухудшающейся погоды в мире за окнами вагона. Нежащимся в тепле и уюте, им представлялось не только бессмысленным, но и откровенно неподобающим задумываться о суровых условиях снаружи. Роскошь – общераспространенное и действенное средство забыться, а для воинского эшелона офицерский салон бесспорно был весьма и весьма роскошным. Два глубоких дивана с подлокотниками, стоявшие в передней и задней части салона, и несколько разбросанных по нему кресел были обиты зеленым бархатом. Шторы на окнах, стянутые шелковыми шнурами с кисточками, на вид были сделаны из такого же материала. Пол покрывал рыжеватый ковер с густым ворсом. Возле диванов и кресел располагались отполированные до зеркального блеска столики из красного дерева. В правом переднем углу находился винный шкаф, помещенный здесь явно не для одного только вида. Салон заливал теплый желтый свет медных масляных ламп, подвешенных к потолку.
В салоне находилось восемь человек, семь из которых устроились с напитками. Выбор Натана Пирса, сидевшего с Марикой на заднем диване, пал на виски, в то время как ее бокал был наполнен портвейном. Губернатор и полковник Клермонт на другом диване и доктор Молиньё и майор О’Брайен, устроившиеся в креслах, тоже предпочли виски. В третьем кресле восседал преподобный Теодор Пибоди, но со стаканом минералки и выражением праведного превосходства на лице. Единственным человеком без какого-либо напитка был Джон Дикин. Помимо того обстоятельства, что угощать преступника с подобной репутацией само по себе было немыслимо, он все равно просто физически не смог бы поднести стакан к губам, поскольку руки у него были связаны за спиной. Лодыжки ему тоже связали. Он сидел на полу в крайне неудобной позе, сгорбившись, возле выхода в коридор со спальными купе. За исключением Марики, которая время от времени бросала на него обеспокоенный взгляд, остальные пассажиры словно бы и не видели в присутствии Дикина ничего из ряда вон выходящего. На фронтире жизнь стоила дешево, а страдания были настолько привычным явлением, что едва ли заслуживали внимания, не говоря уже о сочувствии.
Пирс поднял свой стакан:
– Ваше здоровье, джентльмены! Честное слово, полковник, я и подумать не мог, что армия путешествует с таким комфортом. Неудивительно, что наши налоги…
Клермонт резко перебил его:
– Армия, маршал, не путешествует с таким комфортом. Это личный вагон губернатора Фэрчайлда. У вас за спиной два спальных купе, по заведенному порядку предназначенных для губернатора и его жены – в данном случае для губернатора и его племянницы, – а далее по коридору столовая, тоже их личная. Губернатор любезно предложил нам путешествовать и столоваться с ним.
Пирс снова поднял стакан:
