I
Босиком,
лишь в одной власянице,
Торопясь
сквозь оснеженный лес,
К птицам он обращался
«сестрицы»,
«Брат мой» – к Солнцу
в пустыне небес.
Так он ринулся
в пост и молитву,
Упиваясь, ликуя,
горя
(С той же страстью,
как некогда в битву),
Сквозь цветущий
хрусталь января.
II
Младенец,
появившись в темном доме,
С него проклятье
снимет в тот же миг.
Он ничего ещё не знает,
кроме
Луча – сквозь стекла
к яслям напрямик.
Невинностью,
неведеньем, вернее,
Все беды дома
обращает вспять.
Вот так Франциск,
душою пламенея,
Явился в мир,
давно привыкший спать.
III
«Всё еще спите вы
и почиваете»…
(Помните вопль в Гефсиманском саду?)
Что же вы, братцы,
кому-то пеняете?
Братцы! В дорогу,
я первым иду.
Как ни бежал,
а всё каялся – «медленно»,
Радостен,
ветром нездешним гоним…
В бурых плащах
по-мальчишески преданно
Братья
едва поспевали за ним.
IV
За ним, за Учителем,
он же всё более
Себя полагал
только Божьим слугой.
Как остро
его осязаю в глаголе я —
Из «Песен творенья»
и «Вести благой» —
А в жесте – тем паче,
внезапном, доверчивом, —
Был ведом ему
этот Божий язык
Ребенка, жонглера,
шута с гуттаперчевым
Отчаянным телом,
высоким, как крик.
V
Вот Клара – сестра —
уголек на ладони,
Монашка, прильнувшая к жаркой иконе.
Как много небесной, не знавшей измены
Любви, бесконечности,
подлинной власти
Вмещают в себя монастырские стены.
Послушны, как голуби,
ласточки страсти.
Так было —
вдруг вспыхнули в пламени близком
Дома и деревья,
сбежалась округа,
И видят – за трапезой
Клара с Франциском —
Два огненных нимба
касались друг друга.
VI
О, братцы мои,
не страшитесь убытка,
Найдется где лечь,
а тем паче проснуться,
Ваш брат одуванчик,
сестра маргаритка
Мудры
и о завтрашнем дне не пекутся.
Мы юрки,
нас много – единая лава,
Сквозь сети любые
пройдем, как рыбешка.
За что нас зацепишь?
А не за что, право…
Пусты животы,
обветшала одежка.
Но из нищеты лишь
вздымается слава
И в небо течёт,
как в Господне окошко.
К ветру встречному терпелива —
Привыкай, коль условья принял, —
Сузь глаза – фиолет залива
Небо ровно отполовинил.
Против ветра в шальном напоре
Застолби, каменея, плечи.
Ты ведь знаешь, стихия моря
Человечьей ничуть не легче.
Гулливеровы липы кругом
На ходулях стоят, ни с места,
Коли кончится всё недугом,
Щелью комнаты под арестом,
И ни зги, ни глотка наружу,
40 – это июльским летом.
Я глаза до предела сужу —
Щель окрасится фиолетом.
