– Это больше, чем колдовство. Если она зачинает, его хватают и в ствол засаживают. Он – спускная трубка, и его осушают дочиста. Осушают, пока не умрет. Но это только для того, кто попадет в королевскую линию. Других мужчин они хватают, осушают и убивают для остального населения. Даже из вашего О́го, от чьего семени никакой пользы, их ученый и ведьмак способны сделать посевной материал и разводить.
– Значит, цитадель должна быть напичкана детишками под завязку. Их прячут?
– Потом детей извлекают еще не родившимися и помещают на хранение в громадную матку, кормят, растят их, пока те не станут такими большими, как ты. Только тогда они рождаются. Но они здоровы и живут долго.
– Мужик, мой сверстник, лепечет «бабабаба» и обсирается дважды на день. Вот оно, великое Долинго!
– Прошло уже два дня. Где малец?
– Никаких детей, никаких рабов и никаких странников. Ты знала это. Знала с тех самых пор, как карта показала, что следующая дверь ведет в Долинго.
– Ни у кого нет безопасного прохода в Долинго, – пожала плечами Соголон. – Ты ж видишь, их головы заполнены не чем иным, как размышлениями. Требуется множество упрашиваний, бумаг и целый договор, только чтоб проехать по главной улице. Посмотри на великолепие цитадели. Думаешь, они добились этого, позволяя кому угодно проезжать и выведывать их секреты? Нет, дурачок. Они пускают каждого, кто оказывается на их улицах, на племя и убивают всякого, в ком не находят пользы.
– Ты отправила тех голубей, чтоб уведомить ее о нашем приходе. С дарами.
– Почему они так надолго застряли в Увакадишу?
– Я, префект и О́го – это в подарок.
– Почему они не приехали? – спросила она.
– Возможно, у женщин Увакадишу больше плоти и больше крови. Разве ты не южная женщина?
– Аеси уже на подходе к Долинго.
– Кто-то предал тебя? Что ты на это скажешь, Соголон?
– Тебе бы только шутки шутить.
– А тебе бы только предавать.
– Было два Долинго. Точно так же, как был Малакал до Малакала. В старом Долинго не знали ни Королевы, ни Короля, имелся у них Большой Совет – из одних мужчин. Зачем целое царство отдавать в руки всего одному мужчине, говорил им народ, как они уверяли (что было ложью: народ они никогда ни о чем не спрашивали). Мужчины же те рассуждают: «Зачем ввергать наше будущее в длань одного человека? Рано ли, поздно ли, если отдать власть в руку одного, то он сожмет руку в кулак. Забудьте про Короля с Королевой, создадим Совет из наших разумнейших мужчин». Скоро разумнейшие мужчины слушают одних только разумнейших мужчин и вскоре обращаются в глупцов. Вскоре все, начиная с того, где дерьмо убирать, и кончая тем, на кого войной идти, обсуждалось этим Советом до того долго, что дерьмо плыло по улицам и они едва не потерпели поражение в войне с четырьмя сестрами на юге. Десять и еще два мужчины, и когда они добиваются согласия, никто уже не смеет видеть за пределами их высокомерия. Когда же нет у них согласия, они сражаются и сражаются, а народ с голоду пухнет да мрет, они ж всегда до того высокомерны, что считают это свидетельством их мудрости. И народ Долинго осознал истину. Зверь с десятью и еще двумя головами не становится в десять и еще два раза мудрее. Он – чудище, облаивающее самое себя. Так что долингонцы убили десять и еще одного, а последнего сделали Королем.
– Они все еще боятся Великого потопа, какой никак не разразится, – сказал я.
– Нынче они вызывают зависть девяти миров. Всякий король желает союза с ними, каждый король желает их завоевать. Но вот первый мудрый указ Короля? Долинго не вступает ни в какую войну, у него нет врагов, все равно каких. Они торгуют и с праведными, и с нечестивыми.
– В истории твоей ни прелести, ни краткости.
– Я убеждаю Амаду, что никто из вас ему не нужен. Любые пять-шесть воинов да ищейка. Ты единственный, кто мне нужен, но даже ты – дурачок. Каждый из вас в отдельности – болван. Потратить столько времени на грызню и ругань, как голодные гиены, и ни один из вас не удосужился собственное дерьмо отыскать, не то что мальца. Хочешь знать, что для меня Конгор? Конгор – это там, где мужчина учит меня, в чем его истинная польза. И даже последнее, для чего он годится, свеча исполняет лучше.
– И все ж ты помогаешь отыскать мальчика, что станет мужчиной, – заметил я.
– А ты знаешь, что я делаю? Известно тебе, что я делаю? Я величайшую месть творю. Я погублю вас всех до единого. Всех до единого. Я у всякого смертного одра была. У всякого несчастья. У каждого поветрия дурного настроения. У каждого смертельного поворота. И я смеюсь. И если нож входил всего наполовину, я всаживала его глубже. Или странствовала по воздуху, одурманивая твой разум. И я все еще живу. Я погублю тебя, и твоего сына, и сына твоего сына. И я буду жить. Я… я… – Она умолкла и стала оглядывать темницу, будто впервые ее видела.
– Куда бы только что ни ушла, может, возвращайся-ка, – сказал я.
– Что за день, ко…
– Когда мужчина говорит тебе, что делать надо. У тебя что, уже духу не хватает этого сделать?
