Дед выскользнул из запечья юрким волчком, бледный и встревоженный. Бросил на Киру озабоченный взгляд, поцокал языком и пропал за порогом. Кире сделалось ещё страшнее. Как прошёл дальнейший вечер она плохо помнила, всё слилось в одну сплошную суету, когда Киру то парили до боли в горячей, раскрасневшейся коже на пологе; то, кутая в простыню, бежали к реке, окунали с головой, притапливая, так, что всё тело начинало покалывать сотнями острых иголочек; то тащили обратно в баню; то поили чем-то невкусным – приторным и склизким, и она мотала головой и кусала зубами край чашки, а бабушка сердито вскрикивала и приказывала пить, иначе «худо придёт». Потом, уже дома, когда в окна заглядывал молодой месяц, Киру всё ещё чем-то растирали, мазали, а бабушка сначала связала ей руки и ноги какими-то завязками, затем сожгла их в печи и всё читала над ней какие-то заговоры, в которых говорилось про «смертушку обмануть, глаза отвести, на другого свести». Под конец Кира уже перестала соображать, что происходит. Силы покинули её, и она уснула. Проснулась она посреди ночи. Ужасно болели ноги, а на кровати, в изножье сидел кто-то. Какой-то чужой дядя. Его хорошо было видать в свете керосиновой лампы, которую бабушка сегодня отчего-то не погасила. Дядька был полупрозрачным. Одетый в строгий костюм и не вязавшиеся с ним, смешные белые тапки.
– Ты кто? – прошептала Кира.
Дяденька ничего не ответил. Только как-то тоскливо поглядел на неё мутными глазами, окружёнными пятаками синяков и протянул ей две монетки. Кира уже было потянулась, чтобы взять их, но тут крик бабушки разорвал тишину ночи.
– Не смей!
Баба Куля подскочила к кровати, дядька тут же исчез, Кира снова заплакала. А бабушка принялась шептать над ней и махать чёрным платком. «За ней приходил. Хозяин», – объясняла она что-то прибежавшему на крик деду…. После того Кира проболела целую неделю. А после всё резко прошло. Бабушка за это время куда-то уезжала, вернулась довольная. Шепнула деду, что свела всё на Петьку Грачёва из Грушевки. Кира не спала, всё слышала. После того дня она встала на ноги.
Резкая темнота. Кира проваливается в неё и летит. Долго. Очень долго. Вспышка и вдруг снова бабушка. Но не такая, какой её знала Кира, а какая-то жуткая, как в фильмах ужасов. На ней грязные рваные лохмотья, когда-то бывшие белой сорочкой, а теперь перепачканные кровью, глиной, тиной и ещё не пойми чем. Полностью седые волосы всклокочены, и свисли почти до колен скользкими сосульками. Лицо искажено гримасой гнева, губы перекошены, пустые глаза вперились в неё голубоватыми мутными бельмами. Старуха раззявила рот чёрной бездонной могилой и визг, острый, тонкий, похожий на ультразвук, пронзил насквозь барабанные перепонки Киры.
– Ты что натворила, дрянь? – совсем, как тогда, завизжала на неё бабушка или то, что было ею.
Кира не может ничего ответить от шока, она пятится назад, и падает обратно во тьму в тот самый момент, когда костлявая, тощая рука старухи с длинными жёлтыми ногтями почти уже хватает её за грудки.
– Ты зачем крест поставила, сука? – бабкин голос становится всё тише и удаляется.
– Кира! Кирочка! Голубушка, проснись же, девонька!
Кира открывает глаза и кричит от ужаса.
– Тихо! Тихо! Это я, Пантелей Егорыч, твой друг, ну-ну, вот так, попей водицы и умоемся, вот так вот, – бывший егерь стоит рядом с нею на корточках и, поливая в свою ладонь из фляжки, обтирает её лицо.
– Нашла, где уснуть, что же ты, аккурат на могилах? Вот и привиделось не пойми что. Попей и пойдём отсюда. Солнце уже садится.
Кира с удивлением вскинула голову. И правда, солнце уже скатилось за вершины сосен, богато окрасив их сусальным золотом. Это ж сколько она проспала? Она с благодарностью приняла из рук старика фляжку, сделала несколько судорожных глотков, вернула Пантелею Егоровичу.
– Спасибо большое. Спасибо, что разбудили. Это было так вовремя, – она покачала головой, – Кошмар приснился. Чуть сердце не остановилось.
– Кто бы сомневался, – пробурчал тот, – Поднимайся, давай, идём отсюда скорее. Надо покуда сумерки не наступили до машины добраться.
– Я вас до деревни подброшу.
– Буду признателен, – согласился тот, – Что-то находился я нынче. Ну что, идём?
– Пойдёмте, – Кира поднялась на ноги, окинула взглядом могилы бабы и деда, отряхнула джинсы от сора и зашагала быстрым шагом прочь, вслед за старым егерем. Алтынка побежал за ними, тяжело дыша от жары и высунув язык.
До того места, где Кира оставила вчера свою машину, было около получаса спокойным шагом, и они с Пантелеем Егоровичем намеревались через эти тридцать минут уже загрузиться в автомобиль и отбыть из этих мест. Несмотря на то, что солнце ещё довольно интенсивно освещало лес, однако деревья уже отбрасывали длинные тени, приближались сумерки. Киру всю трясло и знобило, как при гриппе.
– Перегрелась всё-таки, – с огорчением подумала она.
– Ты что же, голубушка, еле ноги волочишь? – участливо посмотрел старичок, – Плохо тебе?
– Да знобит что-то, ничего серьёзного, просто, наверное, голодная, – вежливо ответила Кира.