– А-а-а, вот они где, – растягивая слова, произнесла Ниррит. – Я нашла твои самые большие слабости… От них нужно избавиться в первую очередь.
Каждый мускул в теле Флинна окаменел. Он боялся не только шевелиться, но и дышать, чувствуя себя маленьким зверьком перед лицом хищника: сбежать не получится, так, может, лучше прикинуться мертвым? Черт! О чем он вообще думает? Конечно же, это не сработает и неминуемое обязательно случится. И, к сожалению, он опять оказался прав.
Острая боль возникла в районе шеи и распространилась вниз. Ниррит, видимо используя свой ноготь как нож, резала кожу Флинна, выбивая из него мучительные крики. Он хотел дернуться назад, но не смог сдвинуться с места, как будто в него впрыснули парализующий яд. Его собственные вопли, отражаясь от металлических стенок мантии, усиливались и оглушали громогласным эхом. Ниррит кромсала не только тело Флинна, но и его душу. Никогда прежде он не испытывал такой пронзительной, невыносимой боли. Она вытеснила все его мысли, уничтожила все остальные чувства, и Флинну уже казалось, что он сам превратился в эту боль и от него ничего не осталось: ни воспоминаний, ни личности. Боль стерла все.
Одинокий вздох облегчения сорвался с его губ, когда все прекратилось. Голова Флинна безвольно повисла, но тело его, все еще находясь под действием какого-то яда, было неподвижно. Он чувствовал себя насекомым, которое безжалостно накололи на булавку. Сейчас Ниррит аккуратно поднимет его и поместит в свою коллекцию несчастных душ. Но ему было уже все равно: эта ужасная боль истощила его настолько, что единственное, чего он хотел, – поскорее уснуть. Да хоть вечным сном забыться – только бы закрыть глаза и ничего больше не чувствовать. После того, что он испытал, возможность исчезнуть навсегда больше не страшила его. Быть может, именно об этом и говорил Баттори? Эта боль как будто изменила его, вытравив весь страх, который в нем жил. Увы, в этот раз Флинн не угадал. Это было лишь начало…
Его грудь налилась жаром, словно кто-то чиркнул спичкой и зажег в ней огонь. Он стремительно растекся по телу, возвращая силы. Флинн расправил плечи и тут же жалобно застонал: из-за этого неосторожного движения по груди точно снова полоснули чем-то острым. Когда боль притупилась, он прикоснулся к разрезу и с удивлением понял, что крови нет. Вскоре до него донесся тихий, едва уловимый звук, похожий на перезвон. Кончики пальцев обдало горячим воздухом, и Флинн резко отвел руку в сторону. Замерев, он не знал, что делать. Что-то непонятное находилось внутри него, но откуда оно взялось? Возможно, Ниррит поместила это туда? Или же?..
Мысли Флинна оборвались, когда из разреза появился маленький сияющий шар. Он аккуратно выскользнул, обдав кожу приятным теплом, медленно поднялся и завис перед его лицом. Глаза так привыкли к темноте, что серебристо-белый свет заставил сощуриться.
Шар тем временем поднялся выше и мягко коснулся лба Флинна, и в его голове возник образ из детства: как мать иногда целовала его перед сном. Ее губы были такими же теплыми и нежными. Временами, когда ему особенно не хватало материнской ласки, он подставлял лицо солнечным лучам и, закрыв глаза, представлял, как она целует его в лоб, щеки и нос. Жаль, что мама так редко это делала, а он боялся попросить: она всегда была либо слишком занята, либо уставшая. Но все те моменты, когда у нее все-таки находилось немного времени на него, он бережно хранил в своем сердце.
Когда Флинн вырос, он похоронил их общее прошлое, но сейчас все изменилось. Да, он не был идеальным сыном, и она не была идеальной матерью, но это не меняло главного – того, что они семья. Флинн осознал это. Увы, слишком поздно, но все же… он выкопал эти воспоминания, стряхнул с них пыль и снова стал ими дорожить, как будто они были самым ценным сокровищем в мире.
В груди вновь все запылало – и еще один сияющий шар появился из нее, рассеивая тьму. Он вальяжно проплыл влево, остановился напротив сердца Флинна и ненадолго замер, а затем легонечко стукнулся о кожаную поверхность куртки. Раздался звон стекла, и Флинн испуганно сунул руку во внутренний карман – фух, цела! Заколка в виде бабочки была цела. Сурово сдвинув брови, он с осуждением посмотрел на шар, но тот, видимо не поняв своей вины, опять ударился о его грудь. В этот раз послышался не стеклянный звон, а смех, очень похожий на детский, но Флинн точно знал, что смеялся не ребенок. Это была Кейти. Ее легкий переливчатый смех он никогда не спутает ни с одним другим.
