– Не мешай им, – безжалостно произнесла Ниррит. – Пусть уйдут, они не нужны тебе, они делали тебя слабым.
– Но почему?! Что в них было плохого?!
– Когда ты привязан к кому-то, когда ты дорожишь кем-то, кроме себя, это делает тебя уязвимым, – холодным голосом ответила Ниррит. – Разорвав эти связи, ты обретешь истинную свободу…
– Но я не хочу! Не хочу терять все это! – прокричал Флинн, схватившись за голову.
– Вскоре все это станет для тебя неважным, как сон, который забывается поутру…
Издав громкий вопль отчаяния, Флинн обессиленно опустился на пол и закрыл лицо руками. Притихнув, он пытался вспомнить все то, что ему было так дорого, пытался еще раз взглянуть на свое прошлое перед тем, как оно навсегда канет в забвение.
«Ш-ш-ш-ш-ш, – послышалось в его голове. – Ш-ш-ш, не бойс-с-ся, Флинн. Я сохранил все с-с-самое ц-ц-ценное для тебя…» – прошептал Шешан.
«Самое ценное?» – мысленно повторил Флинн.
«Да, то, чем ты дорожиш-ш-шь больше вс-с-сего. Я спрятал его, пос-с-смотри».
Веки Флинна потяжелели, и он почувствовал, что медленно засыпает. Когда тьма вокруг растворилась, он оказался в собственном сне, но не в обычном, когда вокруг происходит нечто до безобразия абсурдное, а ты не понимаешь, в чем подвох. Флинн видел осознанное сновидение. Он понимал, что спит, он знал, что его тело сейчас находится внутри Ниррит и все светлые чувства потихоньку покидают его душу. Но сознание Флинна в этот момент было в другом месте: на холме, поросшем изумрудной травой, в которой играли лучи заходящего солнца и резвился летний ветер. Именно здесь Шешан попросил дать ему имя.
Осмотревшись, Флинн увидел среди камней небольшое гнездо, сделанное из веток. Внутри, свернувшись кольцом, лежал белый змей и приветливо глядел на него прозрачными глазами.
– Шешан, зачем ты привел меня сюда? – спросил Флинн.
– Ч-ч-чтобы ты увидел это… – прошелестел в ответ змей.
Он приподнял голову и раздвоенным языком указал на то, что охранял: в центре гнезда лежали серебристо-белые шарики – маленькие, похожие на жемчужины.
– Это твои с-с-самые важные воспоминания и чувства, – сказал Шешан. – Прости, я не смог сохранить все. Эта черная дева с-с-слишком сильна…
– Черная дева? Ты говоришь о Ниррит? – нахмурился Флинн.
Он сел на камень рядом с гнездом и кончиками пальцев прикоснулся к шарикам – очень бережно, словно боялся, что они могут рассыпаться.
– Да, это коварное с-с-создание обладает невероятной силой, мне было сложно противос-с-стоять ей… – В голосе Шешана промелькнула вина.
– Спасибо… огромное тебе спасибо, – слабо улыбнувшись, тихо сказал Флинн и погладил Шешана по голове. – Это так важно для меня. Я не хочу превращаться в монстра.
– Ты не с-с-станешь им, если сам этого не захочешь, – ответил змей. – Даже она не зас-с-ставит тебя. Человек сам выбирает свой путь. Главное – помни, что даже из кромеш-ш-шного мрака, из самой глубокой бездны можно выбраться.
– Но кто она, кто эта Ниррит? Она была человеком, как и все одержимые? – спросил Флинн, и нервная дрожь пробежала по его телу: лишь от того, что он произнес ее имя, ему стало не по себе. Теперь он понимал, почему Фанабер так отреагировала, когда Баттори упомянул о ней.
– Нет, – Шешан покачал головой, – черная дева не могла быть человеком… Она – нечто иное, неч-ч-что потустороннее.
– Потустороннее? – удивился Флинн и, повернув голову, посмотрел на догорающее над горизонтом солнце. У него возникло предчувствие, что стоит наступить сумеркам, как сон закончится и ему придется вернуться в то ужасное место. – То есть ты думаешь, что она пришла из мира мертвых?
– Не просто из мира мертвых… Мне кажется, что она пришла из самого Лимба…
Флинн с ужасом глянул на змея и на выдохе произнес:
– Лимба?..
А затем наступили сумерки.
Холодные капли стекали в горло и вызывали кашель, но у Флинна не было сил, чтобы повернуть голову или сомкнуть губы. Его тело абсолютно не слушалось, даже веки не опускались, и дождь заливал глаза, делая весь мир размытым пятном. Из Флинна выпили всю жизнь – до последней капли, и он был уверен, что совсем скоро его звездное тело станет пылью.
То, как он покинул черную комнату, прошел по чертовски длинному коридору и оказался на улице, стерлось из его памяти. После сна с Шешаном он открыл глаза внутри Ниррит, где царили непроглядная тьма и могильная тишина, и время там текло настолько медленно, что он ничуть бы не удивился, если бы впоследствии выяснилось, что снаружи прошло несколько десятилетий.
И вот Флинн лежал на одной из улиц Инферсити, промокший до нитки и продрогший до костей. Его веки наконец-то медленно опустились, как будто невидимая рука помогла закрыть их, и это принесло ему хоть какое-то облегчение. Едва дыша, он слушал, как тяжелые капли дождя бьют по его кожаной куртке, как скребутся и пищат голодные крысы, и молился лишь об одном: скорее бы все закончилось.
